Глава 20

— Добрый вечер... Михаил. Или Дмитрий? — я посмотрела мужчине в глаза.

Он колебался, прежде чем ответить, и затем нехотя произнёс.

— Михаил.

Значит, младший княжич.

Но передо мной стоял не восемнадцатилетний юноша, каким тот был в год уничтожения своей семьи. И даже пережитое горе не могло так состарить молодое лицо. Мужчине, с которым я говорила, было около тридцати, и он казался ровесником Ланского...

— Как вы выжили?

— Вы поражаете меня, Александра Николаевна, — вкрадчивым, обволакивающим голосом произнёс он. — Неужто думали обо мне всё время, что прошло с нашей встречи? Потому так догадливы нынче.

— А вы знаете, сколько времени прошло?

Михаил Оболенский отозвался мягкой усмешкой.

— Как я могу не знать, — впрочем, ответ его ни в чём меня не убедил.

— Так как вы выжили? Увольте, в то, что говорю с мертвецом, я не верю.

— Это всего лишь фигура речи, Александра Николаевна, — и вновь голос Оболенского опустился до вкрадчивого шёпота.

Он подался вперёд, ближе ко мне, и я отступила, но, почувствовав лопатками дверной косяк, поняла, что дальше отойти не смогу.

— Вы не вняли моему совету, — с нотками недовольства произнёс он, — зачем вы ездили в Присутствие сегодня?

— Это не ваше дело.

По его лицу прошла рябь. Оболенский склонился ко мне, и наши глаза оказались на одном уровне. Его взгляд притягивал, манил неизвестной мне доселе глубиной и надрывом, а грубые, резкие черты лица заставляли всматриваться в них снова и снова.

Я моргнула несколько раз и чуть опустила взгляд, сосредоточившись на часто бьющейся жилке на шее мужчины, видневшийся в слегка расстёгнутом воротнике белоснежной рубашки.

— Так как вы выжили? Я не намерена слушать вас, пока вы не ответите на мои вопросы.

Оболенский раздражённо выдохнул через нос, но отстраняться не торопился.

— Меня спас отец, — выдавил Михаил. — Когда в дом ворвались особисты во главе с ублюдком Юсуповым, чтобы казнить нас... Мой отец был лучшим магом в нашем роду за всю историю его существования. И умел... многое. Создавать временные петли, к примеру. Потому его и убили.

— А я слышала, что Оболенские злоумышляли против Государя, и потому...

Я не успела даже договорить, когда его ладонь сомкнулась на моей шее в жёсткой хватке. От резкого движения я дёрнулась и ударилась затылком о дверной косяк, а взбешённое лицо Оболенского застыло в нескольких дюймах от моего. На висках у него от ярости вздулись вены, одна, особенно толстая, прорезала лоб. Я хотела заговорить, но его хватка на шее не позволила, и изо рта вырвался лишь жалкий хрип.

— Никогда... — прорычал он, захлёбываясь яростью, — никогда не смейте так говорить о моём отце!

Стрельнув взглядом вниз, я решилась. Резко подняла колено и ударила его в пах. Благодаря укороченному подолу платья я смогла поднять колено на достаточную высоту, но его пальто смягчило удар, и особой боли Оболенский не почувствовал.

Но мне хватило и его удивления. Он резко дёрнулся и ослабил хватку, и я скользнула в сторону, тяжело, яростно дыша. Шея горела в тех местах, где её касались его пальцы.

— Если вы ещё раз прикоснётесь ко мне так, я расскажу о вас Ланскому. А лучше — сразу князю Юсупову! — выкрикнула я в лицо Оболенского, сверкнув взглядом.

Его ладонь на моей шее пробудила худшие воспоминания о браке с Черкасовым, и теперь меня била сильная, неконтролируемая дрожь, пока по груди кислотой разливалась злость.

— И подпишете себе смертный приговор! — огрызнулся Оболенский.

Но остался на месте и не попытался подойти ко мне.

— Вы не слышали, что я сказал?! Юсупов уничтожил мою семью, убил отца и брата, вас он тоже не пощадит!

Мир вокруг меня дрогнул и пошёл странной рябью, а Оболенский скривился с досадой. Ему не хватает сил, поняла я. Он не может больше удерживать всё вокруг в неподвижности.

— Почему я должна вам верить? — торопясь, спросила я. — Вы только что напали на меня, — и я указала на шею.

— Вы... разозлили меня, — ему хватило стыда отвести взгляд. — Я бываю не сдержан, когда заходит речь о семье. Я прошу прощения, Александра Николаевна.

— Не смейте так делать больше никогда, — отчеканила я. — Или этим встречам наступит конец.

— Значит, вы всё же заинтересованы в том, чтобы узнать правду... — прошелестел Оболенский.

— Можете начать с простого, — усмехнулась я. — Рассказать, зачем я вам нужна.

Его лицо приобрело насмешливое выражение, словно я произнесла что-то глупое.

— Не гримасничайте. Разумеется, я имела в виду свой дар.

— Я вернусь очень скоро, Александра Николаевна. И мы поговорим, — посулил Оболенский и исчез.

Как и в прошлый раз, я моргнула, и время обрело свой ход, а мужчина словно растворился в воздухе. Только вот следы его жёстких пальцев на моей шее не растворились. Я потёрла горло ладонью, и прикосновение принесло боль.

— Саша? — Вячеслав позвал меня из прихожей.

— Иду-иду, — торопливо ответила я.

***

Утром, едва мы успели позавтракать, явился мальчишка-посыльный от Ланского с приглашениями для матушки и дяди на приём в честь помолвки княжны Александры Николаевны Вяземской и княжича Всеволода Кирилловича Ланского.

Матушка, развернув карточку, побледнела и поджала губы.

— Приглашение за два дня — это неуважение, Александра, — произнесла она ледяным тоном. — У нас траур, в конце концов! Мне нечего надеть, и ни одна приличная модистка не возьмётся пошить платье в такой срок. Мать невесты должна быть извещена первой, а не получать карточку за завтраком, как... как квартирная хозяйка, которую уведомляют о визите постояльца!

Она развернулась ко мне, раскрасневшаяся, с пылающими от гнева щеками и глазами.

— А кто будет на этом приёме? Кто приглашён? Мне полагается знать список гостей!

— Матушка...

— Нет, Александра, послушай меня! — она подняла палец. — Я молчала, когда ты привела в дом этого приютского мальчишку. Молчала, когда ты заключила помолвку без моего благословения. Молчала, когда этот Ланской явился на чай с коробкой конфет... Но это! — она потрясла приглашением так, что картон хрустнул. — Это переходит все границы! Он невесту в грош не ставит! И мать невесты — подавно!

Голос её надломился на последних словах, и она замолчала, словно возмущение было столько велико, что она не могла больше говорить.

— За платьями отправимся на Большую Морскую к модисткам. Возьмём что-то готовое, — только и сказала я.

Княгиня Ирэн лишь фыркнула.

Как только всё немного уляжется после помолвки, непременно расскажу ей правду о Вячеславе. Хорошо, что он давно позавтракал и вышел из-за стола, потому и не слышал, как высказалась о нём матушка.

Перед тем как ехать за платьями, я, наконец, смогла поговорить дома с дядей Леонидом.

Он сидел в гостиной с газетой и чашкой остывшего кофе. Вид у него был виноватый... Впрочем, дядя всегда выглядел немного виноватым: сутулый, тихий, с мягкими чертами лица, которые не унаследовали ни капли властности от его отца, моего дедушки. Младший брат, привыкший жить в тени старшего.

— Дядя, — начала я, присев напротив. — Я за вас беспокоюсь, в последние дни вас часто не бывает дома. Степан Андреевич сообщил, что вы уезжаете рано утром и возвращаетесь к полуночи...

Дядя покраснел и отложил газету. Нервно покрутив пуговицу на жилете, заговорил.

— Сашенька, я... Видишь ли... — он запнулся и покраснел ещё гуще. — Мне предложили место. То есть не совсем место. Скорее... занятие. Мой старый приятель по университету открыл недавно галерею. Антикварную. Ему понадобился человек, разбирающийся в живописи и предметах искусства. А я, как ты знаешь, немного в этом смыслю.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Дядя Леонид на службе?...

— Я помогаю с оценкой, — продолжил он, ободрённый моим молчанием. — И с покупателями. Приятель мне платит... немного, конечно, но всё же. Я не хотел обременять тебя, Сашенька. Ты и без того несёшь столько расходов...

— Дядя, — я прервала его, потому что он мог извиняться до вечера. — Это замечательно.

— Правда? — он растерянно моргнул.

— Правда. Но предупреждайте меня, когда уходите и когда вернётесь. Времена нынче неспокойные.

Он закивал с облегчением. Я посмотрела на него, на этого тихого, мягкого человека, который всю жизнь считался бесполезным приложением к фамилии, и подумала, что, возможно, прежде судила о нём несправедливо. Может быть, дяде просто никто никогда не давал возможности быть чем-то большим, чем тень старшего брата.

— И ещё, дядя. Послезавтра вечером состоится приём в особняке Ланских. В честь моей помолвки. Приглашение пришло только сегодня утром, для вас и для матушки.

— Приём? — переспросил он. — Послезавтра — это, стало быть, в воскресенье?.. Очень жаль, Сашенька, но я не смогу быть. В галерее у приятеля будут выставляться картины... Я уже обещал ему.

— И никак не получится пропустить? Всё же это приём в честь помолвки вашей единственной племянницы, — я хотела проявить обычную вежливость и немного подбодрить дядю, но смутила его ещё сильнее.

— Не могу, Сашенька. Не могу, я уже обещался... — бормотал он извиняющимся голосом.

Пришлось спешно заверить его, что я всё понимаю и совершенно на него не обижена.

Я чувствовала лишь облегчение. Если дядя Леонид решил, наконец, устроить свою жизнь, я могла только порадоваться за него. Ещё и занятие по душе нашёл.

За платьями мы с матушкой отправились на Большую Морскую. Здесь, между Невским и Мойкой, теснились десятки модных магазинов и ателье. Нас сопровождали сразу двое охранников, и, к моему удивлению, они не показались матушке подозрительными. Она даже не задалась вопросом, кто это, пока я сама не рассказала, что Всеволод Кириллович приставил к нам сопровождение.

— Вот и правильно, — фыркнула она. — Хоть что-то сделал как полагается.

Не сдержавшись, я закатила глаза, когда она отвернулась.

Несмотря на всё своё негодование, княгиня Ирэн преобразилась, едва мы пересекли порог модного салона мадам Шанборе. Матушка настояла именно на этом заведении, поскольку одевалась здесь ещё до замужества. Мне же было безразлично.

Салон встретил нас звоном колокольчика над дверью. За прилавком стояла молоденькая барышня, у зеркала примеряла шляпку дама в собольей накидке, а в глубине зала две мастерицы склонились над отрезом ткани. На нас никто не обратил внимания.

Мы стояли у входа: две женщины в чёрных, траурных платьях без украшений и мехов. Рядом с дамой в собольей накидке мы выглядели бедными родственницами. Матушка выпрямила спину ещё сильнее и подняла подбородок ещё выше, а это значило, что она оскорблена до глубины души, но скорее умрёт, чем покажет это.

Прошла минута. Барышня за прилавком, наконец, соизволила оторваться от своих бумаг, окинула нас беглым взглядом — с головы до ног и обратно — и равнодушно произнесла.

— Чем могу помочь?

— Нам нужны платья для вечернего приёма, — сказала я. — Полутраур.

— Полутраур, — повторила она без всякого интереса. — Вечерние платья у нас от восьмидесяти рублей. Готовые — на той стойке, — и указала куда-то в сторону дальней стены.

Матушка рядом со мной окаменела.

— Я княжна Вяземская, — произнесла я ровно. — Моя матушка, княгиня Ирэн Дмитриевна Вяземская, одевалась у мадам Шанборе ещё двадцать лет назад.

Барышня моргнула. Что-то изменилось в её лице. Сомневаюсь, что она узнала фамилию, но княжеский титул определённо произвёл на неё впечатление.

— Одну минуту, — она исчезла за шторой.

Будь я одна, развернулась бы и покинула салон. Но выдерживать ещё одну битву с матушкой было выше моих сил. Пришлось подождать.

Вскоре барышня вернулась с худенькой девушкой постарше.

— Вот, Катерина вам поможет.

Ни сама мадам Шанборе, ни её старшая мастерица к нам так и не вышли.

Но Катерина оказалась расторопной и вежливой, и следующий час мы провели в примерочной, пока она приносила одно платье за другим.

Для себя я выбрала платье из лилового шёлка с серебристой тесьмой по лифу и рукавам. К нему подобрали перчатки в тон и лёгкую шаль на случай, если в зале будет прохладно. Для матушки нашлось платье из тёмно-серого бархата с кружевной отделкой, которое сидело на ней идеально, словно было пошито по мерке.

Помимо вечерних нарядов, я заказала нам обеим по дневному платью и ещё одну шаль для матушки. Когда Катерина сложила все покупки и назвала сумму, я достала конверт и отсчитала кредитные билеты. Девушка приняла деньги с округлившимися глазами, она явно не ожидала наличной оплаты. Её я поблагодарила отдельно, потому что она и впрямь была невероятно мила, вежлива и расторопна.

И тогда, словно по волшебству, из-за шторы выплыла мадам Шанборе собственной персоной.

— Княгиня! Княжна! Какая радость! — защебетала она, простирая к нам руки. — Мне только что сообщили, что вы у нас! Боже мой, почему же меня не позвали сразу? Я бы лично...

— Благодарю, мадам, — перебила я, застёгивая перчатки. — Катерина прекрасно справилась. Всего доброго.

И вышла, не оглянувшись. Матушка догнала меня уже на улице. Даже не попеняла на невежливый, поспешный уход.

— Больше к мадам Шанборе не вернёмся, — сказала она.

— Ни за что, — искренне согласилась я.

— Откуда же у тебя деньги, Александра? — вдруг спросила матушка.

Я только усмехнулась про себя. Своевременно заданный вопрос.

— Подарок Всеволода Кирилловича.

— Хм... Недурно, недурно.