Глава 24

Вальс начался.

Ланской положил ладонь мне на спину чуть ниже лопаток, другая его рука сомкнулась на моих пальцах. Я коснулась его серебряного эполета, и мы сделали первый шаг.

Мы не смотрели друг на друга. Так и полагалось: в вальсе партнёры смотрят чуть вбок, мимо плеча, в пространство за спиной другого. Но я чувствовала Всеволода. Каждой клеточкой тела, каждым нервом.

Ладонь на моей спине: горячая сквозь шёлк и перчатки. Пальцы, сжимающие мою руку гораздо сильнее, чем полагалось. Ровное дыхание, никак не бившееся с быстрым стуком сердца.

Всеволод вёл уверенно. Мне оставалось лишь следовать за ним, и я следовала, отдавшись музыке, стараясь не вспоминать его бледное лицо и плотно сжатые губы. Ланской кружил меня, и зал вокруг нас превратился в вихрь лиц и огней. Мелькнула матушка, Юсупов, Ланской-старший, княгиня Обухова и Глеб. Он смотрел на нас, и лицо кривилось в гримасе.

Музыка несла нас. Три четверти, раз-два-три, раз-два-три. Лиловый шёлк взлетал при каждом повороте, серебряная тесьма на платье отражала свет. Эполеты Всеволода блестели у моего виска. Мы были красивой парой, вдруг поняла я.

Голова слегка кружилась, а груди стало тесно в корсете. Украдкой поглядывая на профиль Ланского, я думала, как теперь всё исправить. Одна глупая записка, написанная семь лет назад и давно забытая, сейчас грозила разрушить всё.

Черкасов расставлял ловушку, я это знала. Уверена, понимал и Ланской, но... как он сказал?

«Я знаю, чего он добивается».

Что-то в этой фразе зацепило меня. А может, в голосе, которым она была произнесена, потому что звучал Всеволод Кириллович как чужой.

Нет, непременно нужно с ним поговорить!

Ланской сделал ещё один стремительный оборот, от которого у меня перехватило дыхание, и его широкая ладонь сильнее надавила на мою спину. Он притянул меня ближе, расстояние между нами сократилось, и я едва не коснулась грудью его груди и задохнулась от нахлынувших эмоций, но он уже отступил стремительно, и музыка стихла.

Последний аккорд повис в воздухе и растаял. Мы остановились. Всеволод разжал хватку и отвёл меня к столу с прохладительными напитками. Не спрашивая, налил лимонада.

— Я отведу вас к матушке, — сказал он.

Я вцепилась в его руках.

— Нет. Не уходите, — голос прозвучал хрипло, словно я долго молчала.

Глаза его стали совсем тёмными, тяжёлыми и незнакомыми.

— Александра Николаевна...

— Прошу вас, — прошептала я. — Останьтесь. Нам нужно поговорить. Что вы задумали?

Всеволод молчал и смотрел на мои пальцы, вцепившиеся в чёрное сукно его рукава.

— Вы думаете, я вызову Черкасова прямо сейчас? — спросил он с натянутой улыбкой.

Я кивнула, и Ланской фыркнул едва слышно.

— Я хотел отойти по другой причине.

— Вот и славно, — произнесла я торопливо и облизала губы, и, кажется, глаза у мужчины стали совсем чёрными. — Тогда останьтесь со мной.

Смирившись, Всеволод накрыл мою руку своей и осторожно разжал пальцы, которыми я вцепилась в его рукав. Один за другим, как разжимают кулак ребёнку, а затем накрыл мою ладонь,

— Хорошо, — сказал он. — Я останусь.

Но поговорить нам всё равно не удалось. Казалось, наш вальс окончательно убедил всех в том, что помолвка реальна, и ручеёк желающих выразить нам почтение после танца только увеличился. Забавно было встречать одинаковое недоумение во взглядах гостей. Они подходили и улыбались, но на Ланского смотрели почти сочувственно, а на меня — с глубоким подозрением.

Мы ведь увидимся вновь, — подумала я. Уже почти через месяц на моей присяге, когда станет невозможно дольше скрывать вернувшийся дар Вяземских.

Если, конечно, мы всё до неё доживём.

Момент уединиться выдался спустя примерно полчаса, когда поток гостей, наконец, иссяк. Я потянула Ланского к высокому окну, задрапированному тяжёлыми портьерами. Здесь, в нише, нас не было видно из зала, и гул голосов приглушался складками бархата.

— Всеволод Кириллович, — начала я тихо, — записка у Черкасова — мелочь. Мои восторги и впечатления о вечере. Ни одного слова, которое могло бы меня скомпрометировать. Кроме самого факта существования записки...

— Именно, — возразил Ланской и дёрнул скулой. — Достаточно факта переписки с мужчиной, чтобы вас скомпрометировать.

— Послушайте, — я шагнула ближе и понизила голос, — через месяц я принесу присягу Государю, и весь свет узнает, что дар Вяземских вернулся. Через месяц я буду не обедневшей княжной без магии, а полноправной главой сильного рода. И всё, что сейчас говорят за нашими спинами о скоропалительной помолвке, все эти оскорбительные намёки, — будет забыто. Как и переписка с Черкасовым. Потому что рядом с пробудившимся даром все эти сплетни не стоят ломаного гроша.

— Это не имеет значения, — произнёс он глухо.

— Имеет! — воскликнула я.

Я как будто со стеной разговаривала!

Упёртый мужчина.

— Если вы примете вызов, что будет с вашей службой? А со мной? Как вы сможете меня защищать? Или вы забыли, для чего затевалась наша помолвка? Фиктивная, смею вам напомнить. И мы оба это знаем. Ваша честь не задета, потому что...

— Довольно.

Меня обдало холодом, и я замолчала на полуслове, когда Ланской повернулся и посмотрел на меня. Я сбилась с вдоха, заглянув в его глаза. Совершенно тёмные, непроницаемые. И мгновенно я вспомнила, что за множеством статусов, которые Всеволод носил — особист, княжич, старший дознаватель — скрывалось его истинная суть.

Боевой маг и очень сильный, я сама в этом убедилась.

Его предки обращали в пепел крепостные стены. Я видела, как он тренировался в подвале Присутствия: как сгусток раскалённого воздуха сорвался с его ладони и почти разнёс кожаный манекен в щепки. Как точно, смертоносно он двигался, будто каждая мышца в его теле была заточена под одно: уничтожить.

И теперь этого человека, который сдерживал силу, способную проломить стену в два аршина толщиной, я пыталась убедить отступиться...

— Помолвка фиктивная, — согласился Ланской. — Пусть так. Но честь — нет. И то, что Черкасов угрожает моей невесте, фиктивной или нет, касается меня лично.

— Всеволод Кириллович...

— Я уже однажды поставил карьеру выше чести, — отрезал Всеволод. — И спустил Черкасову... подлость. Тогда пострадала женщина.

— Что случилось с ней? — спросила я шёпотом.

— Она умерла.

Невольно я поёжилась и покачала головой.

— Но я не она. Я не умру. И не позволю вам разрушить себя из-за чувства вины за чужую судьбу.

— Откуда вы знаете? — спросил вдруг Всеволод, уведя беседу в сторону. — Про Черкасова. Про то, каков он на самом деле. Вы ведь знаете. С самого начала. Я видел, как вы на него смотрите. Как вздрагиваете при его имени. Откуда? И что случилось за полгода, минувшие с бала у Шереметьевых?

Его вопрос застал меня врасплох. Конечно, теперь нетрудно было сопоставить. Шесть месяцев назад я надушила и тайком отправила Глебу записку, а теперь ненавижу его так, что сводит челюсть.

— Я прозрела, — я попыталась улыбнуться и отшутиться, ведь что ещё я могла сказать?

Но Ланской моей шутки не разделил. Напротив, взглянул на меня серьёзно и взял за руку. И пусть играть жениха и невесту нам было не перед кем, я почему-то не отдёрнула ладонь.

— Он вам сделал что-то?

А в следующий миг я моргнула и почувствовала, как глаза наполнились слезами. Губы задрожали, и пришлось закусить изнутри щеку, чтобы унять судорогу. Я не понимала, как один вопрос мог выбить меня из колеи, как у Ланского вновь получилось просочиться мне в душу, и всё это было таким лишним сейчас, таким невероятно лишним... Его внимательные глаза, которые вновь обрели нормальный цвет: карие с вкраплениями янтаря на радужке. Его нахмуренные брови, морщина на переносице, сочувствие во взгляде.

Это уничтожало что-то во мне.

Кое-как я мотнула головой.

— Нет, за эти полгода Черкасов мне ничего не сделал.

Даже не соврала, получается.

— Вы мне врёте, Александра. Я чувствую.

— Дочь! — как же я была рада видеть матушку, вторгшуюся к нам совершенно бесцеремонно. — Это просто неприлично, что ты бросила гостей и уединилась с женихом! — княгиня Ирэн строго взглянула на Ланского.

— Голова закружилась после вальса, мама, — я шагнула к ней. — Всеволод Кириллович отвёл меня в сторону, чтобы переждать приступ.

— Софья Дмитриевна как раз рассказала мне, что видела тебя уже с четвёртым бокалом шампанского, — зашипела матушка. — Немудрено, что голова закружилась.

— Александра Николаевна выпила лишь один, — Ланской подошёл ко мне и протянул локоть. — Но ваша матушка права, вернёмся к гостям.

Я подняла на него взгляд, но он на меня не посмотрел.

Я пойду к Юсупову, если потребуется. Если Всеволод меня не послушает. Пойду, будь что будет, но не позволю ему сражаться с Черкасовым из-за моей глупости и рисковать не только жизнью, но службой и дальнейшей судьбой!