Глава 27

Шумно засопев, Вячеслав отстранился. Он бросил взгляд мне за спину и увидел котёнка. Тотчас кинулся к кровати, и я успела сказать, что Наган жив и должен проснуться к утру.

— Но что с ним сделали?! — воскликнул он слегка дрожащим голосом, осторожно погладив мягкую шёрстку.

— Погрузили в магический сон, — ответил Ланской.

— Магический сон? Такая магия тоже есть?!

— Это не совсем магия. Скорее, воздействие артефакта.

Вячеслав озадаченно моргнул, и я вздохнула. Совершенно не было времени на систематические занятия с ним. Представления о нашем мире у него были весьма поверхностными.

— Александра Николаевна, — Всеволод Кириллович повернулся ко мне, — здесь оставаться небезопасно. Позвольте отвезти вас с Ирэн Дмитриевной и Вячеславом в «Европейскую». Там есть номера, охрану я обеспечу.

Я посмотрела на разгромленную комнату и качнула головой.

— Нет.

Ланской нахмурился.

— Александра Николаевна, вы...

— Это мой дом, — перебила я. — Я не побегу из него в гостиницу. Я устала бегать.

Лишь недавно мы покинули имение за городом по этой же причине.

— Это неразумно, — Всеволод Кириллович продолжал настаивать.

— Вы можете усилить охрану прямо сейчас. Не думаю, что после устроенного переполоха кто-то решит еще раз проникнуть в особняк.

Ланской недовольно заскрежетал зубами. Из коридора донёсся голос матушки.

— Александра! Я не намерена ночевать ни в чужом доме, ни в гостинице! Степан Андреевич уже просыпается, и я желаю, чтобы мне подали горячего чаю!

Я посмотрела на Ланского и слабо улыбнулась.

— Вот видите.

Он провёл ладонью по лицу, смахнув усталость.

— Хорошо, — кивнул Всеволод. — Вы останетесь. Но я тоже останусь в доме до утра.

— А как же приличия? — спросила я без улыбки.

— Приличия, Александра Николаевна, это последнее, что меня нынче волнует.

Следующий час прошёл в суматохе. Степан Андреевич очнулся первым. Видимо, обычных людей за угрозу злоумышленники не считали и не стали тратить на них магический резерв. Потому наведённый на них сон не продержался долго.

Растерянный и бледный дворецкий долго сидел в людской и пил чай мелкими глотками. Руки его дрожали, с трудом он удерживал чашку. У него так и не получилось вспомнить, как он заснул. Следом очнулась кухарка, а вот горничная так и не проснулась. Целитель, вызванный Ланским, осмотрел её и сказал, что она придёт в себя к утру.

Охранников увезли в Присутствие. На их место прибыли шестеро: двое встали у входов, четверо разошлись вокруг дома. Ланской лично обошёл периметр и расставил магические ловушки, и на углах ограды теперь неярко мерцало серебристое свечение.

Матушка выпила чай и ушла в спальню. Вопреки своему обыкновению, она была очень молчалива. Почти не говорила, как мы вышли из кареты. Ни о чём не спрашивала и не давала указаний. Я даже растерялась, уже не зная, к добру это или к худу.

Вячеслав уснул в своей комнате на разгромленной кровати, которую я кое-как застелила. Наган проснулся, чем очень всех обрадовал. Котёнок был ещё вялым и жался к брату, к его вящему удовольствию. Я укрыла их обоих одеялом. Вячеслав пробормотал что-то во сне и перевернулся на бок, прижав питомца к груди.

Дом затих.

Было далеко за полночь, когда я спустилась в кабинет.

Ланской сидел за письменным столом. Его парадный мундир был расстёгнут на две верхние пуговицы. Редкостное зрелище. Он начал вставать, когда я вошла, но я махнула рукой и почти без сил упала в кресло напротив стола.

— Вам давно пора спать, Александра Николаевна.

— Вам тоже, — ответила я. — Но мы оба знаем, что не заснём.

К той минуте я переоделась в простое домашнее платье и распустила волосы. Тяжёлый узел давил на затылок, и голова гудела. Теперь на моём плече лежала слабая коса, и я механически перебирала её пальцами.

— Хотите чая? — спросила я.

— Не утруждайтесь, Александра Николаевна. Я могу обойтись. А дворецкого вашего беспокоить не хотелось бы.

— Я заварю свежий.

Ланской чуть приподнял брови.

— Вы умеете?

— Я видела, как это делают, — ответила я с достоинством и поднялась.

Он тоже встал.

— Я помогу.

— Сидите. Я справлюсь.

Мы всё-таки пошли вместе. В людской было тепло: печь ещё не остыла. Самовар стоял на столе, и я потрогала медный бок ладонью.

— Холодный. Нужно заново поставить, — сказала я и огляделась.

— Позвольте мне, — Ланской решительно отодвинул меня. — С самоваром я знаком.

Он снял крышку, проверил воду, подбросил горячих углей из печи в жаровню самовара и раздул их. Делал всё без суеты. Видно, что не впервые.

— Откуда вы умеете? — спросила я.

— Полевые условия, — коротко ответил он. — На службе не всегда есть денщик.

Пока вода грелась, я занялась остальным. Нашла на полке жестяную чайницу и фарфоровый заварочный чайник с цветочным узором. Я уверенно ополоснула его горячей водой из самовара, как подглядела когда-то у кухарки.

— Сколько заварки класть? — спросила я, открыв банку с чаем.

— Две ложки на чайник, — сказал Ланской. — И одну сверху.

Я насыпала три ложки, и как раз зашумел самовар. Вода начала закипать, и из-под крышки повалил пар.

Я подошла и повернула кран. Кипяток хлынул в чайник, и я едва успела отдёрнуть руку: брызги обожгли пальцы.

— Осторожнее, — Ланской шагнул ближе, и его ладонь легла поверх моей на кранике самовара, осторожно направляя.

Он убрал руку через мгновение, но я уже забыла, что делаю.

К счастью, чайник уже наполнился. Я закрыла крышку и поставила его на самовар.

Пока заварка настаивалась, мы стояли молча. Ланской — у дверного косяка, скрестив руки на груди. Я — у самовара, привалившись бедром к краю стола.

Княжна Вяземская в домашнем платье и распущенной косой среди ночи в людской заваривает чай в посуде прислуги для мужчины, который ей не муж.

Матушка бы лишилась чувств.

Газетчики разорвали бы друг друга за сенсацию.

Я неуместно хихикнула и, встретив вопросительный взгляд Всеволода Кирилловича, развеселилась ещё сильнее. Пожала плечами и не стала ничего объяснять, но губы ещё долго хранили отголосок улыбки.

Спустя несколько минут я разлила тёмную, густую заварку по чашкам и разбавила её кипятком, на этот раз осторожно. Когда я протянула Ланскому чашку, наши пальцы соприкоснулись. Мимолётно, всего на полсекунды.

Но я почувствовала.

— Благодарю, — сказал Всеволод. — Мне давно никто не заваривал чай.

— Я никогда не заваривала чай, — я тоже решила признаться.

И вдруг подумала, что не могу представить себя в этот момент ни с кем другим. И, пожалуй, только с Ланским мне было не страшно.

— Вернёмся в кабинет? — предложила я.

Он кивнул.

Мы прошли по тёмному коридору обратно и устроились, как и прежде: он сел за стол, я — в кресло. Некоторое время мы пили чай в тишине. Поверх плеча мужчины я смотрела в окно, и там, сквозь тёмную, бесконечную декабрьскую ночь, то и дело мелькали всполохи света. Особисты несли свою стражу.

— Всеволод Кириллович, — начала я. — Сегодня вы сказали, что однажды промолчали. И пострадала женщина.

Он медленно поставил чашку и посмотрел на меня.

— А вы не ищете лёгких тем для разговора, верно, Александра Николаевна? — пошутил без улыбки.

— Вы могли не говорить, но сказали, — я пожала плечами. — Кем она была?

Ланской очень долго молчал. Но я терпеливо ждала, потому как чувствовала: он ответит. Нужно лишь дать время.

— Откровенность за откровенность. Как вы на это смотрите? Я расскажу эту старую историю, а взамен вы тоже мне что-нибудь расскажете.

— Хорошо, — легко согласилась я. — Но вы первый.

Я всегда смогу отмолчаться или соврать, в конце концов.

— Она была моей дальней кузиной. Её звали Катерина, — мужчина вздохнул и растёр ладонью лицо. — Мы с ней вместе росли. Наши матери состояли в родстве, а её семья была бедна. Её отдали моей матушке в качестве воспитанницы.

Он замолчал немного, покатал на скулах желваки и продолжил.

— Меня в тот год отправили на практику в Псковскую губернию на четыре месяца. Стажировка при тамошнем отделении Присутствия. Когда я вернулся...

Он замолчал и отпил чая.

— Когда я вернулся, в обществе вовсю судачили о скорой помолвке Черкасова и Катерины. Я не поверил и пошёл к ней. Она... — он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Она светилась счастьем и любовью. Говорила о нём так, будто он — единственный достойный человек на земле. Глеб Владимирович то, Глеб Владимирович сё. Какой он внимательный, какой чуткий, как подарил ей камею на именины.

Я слушала и не дышала. Потому что прекрасно знала, как это бывает.

— Я попытался с ней поговорить, — продолжил Ланской. — Рассказал, что видел в училище. Как Черкасов обращался с прислугой и однокурсниками, которые были слабее. Она не стала слушать. Рассмеялась и сказала, что я завидую, потому что Глеба после училища в Псков не сослали.

Он помолчал.

— Потом я уехал снова. На два или три месяца, а когда вернулся, всё переменилось. Черкасов из жизни Катерины исчез, как будто его и не было никогда. Предложение, разумеется, он не сделал, но, хуже всего, по Петрограду поползли ужасные слухи... — он сжал челюсть так, что побелели скулы. — Что Катерина позволяла себе вольности, не подобающие воспитанной девице.

— Двери перед ней закрылись за считаные дни, — продолжил Ланской глухо. — Перестали приходить приглашения. Отвернулись знакомые. Её больше не принимали в домах. Матушка моя пыталась ей помочь, но дядя велел отправить Катерину к родителям, в глушь. Ему, главе рода, не осмелились перечить, — он развёл руками.

— Слухи распускал Черкасов? — спросила я.

— Если бы, — жёстко усмехнулся Всеволод. — Если бы всё было так просто, я бы уже его убил. Но княжич сумел всё вывернуть так, что его стали считать едва ли не жертвой. Мол, глупая бесприданница вешалась ему на шею, а когда он вежливо отказал, стала распускать слухи, что он обесчестил ее...

— Какой подлец! — вырвалось у меня невольно, и я поднесла ладонь к губам.

— Я должен был вызвать Черкасова, несмотря на настроения в обществе, мою загубленную службу и протест самой Катерины. Но я этого не сделал... Катерина уехала к родственникам в глушь, а через полгода нам написали, что она скончалась. Горячка... — он произнёс это слово с такой горечью, что у меня скрутило живот. — Двадцать лет ей было.

Мы замолчали, и я попыталась согреть озябшие руки о чашку, но чай давно остыл.

— Теперь вы понимаете, — заговорил Всеволод, — почему я не могу просто проглотить то, что Черкасов сделал сегодня.

— Но для этого необязательно вызывать его на дуэль...

— Вы правы, — он растянул губы в намёке на улыбку. — Необязательно. Идите спать, Александра Николаевна. Уже скоро рассветёт.

— Доброй ночи, Всеволод Кириллович.

— Доброй ночи... Вы задолжали мне свою историю, — напомнил он напоследок.

— Я не забуду, — ответила я.

И поднялась к себе. На кровать я легла, не раздеваясь, и уткнулась лицом в подушку.

Я знала, что случилось с Катериной на самом деле. Поскольку шесть лет прожила с тем же мужчиной.

Глеб по кусочку отнимал волю, голос, силу и желание жить. Пока от человека не оставалась пустая оболочка, которой было всё равно.

Как мне было всё равно. В самом конце. Перед тем как он решил, что и оболочка ему больше не нужна.

Только мне повезло. Мне дали второй шанс.

А Катерине — нет.