Глава 28

Вскоре — а спала я меньше часа — с постели меня поднял шум внизу. Грохот, крики и голоса. Мне показалось, кто-то проник в дом, но это было немыслимо, ведь Ланской расставил усиленную охрану. А спустя несколько секунд среди чужих голосов я услышала один знакомый и тотчас вскочила, схватила со стула тёплый, плотный халат и запахнула его на груди. Ноги сами нашли домашние туфли. По лестнице я слетела так быстро, что едва не споткнулась на последней ступеньке и вцепилась в перила.

В прихожей горел яркий электрический свет, и после темноты спальни он ударил по глазам. Я зажмурилась, а когда проморгалась, увидела картину, от которой сердце провалилось в желудок.

Дядя Леонид стоял посреди прихожей. Пальто его было распахнуто, шарф сбился набок, шляпа валялась на полу. Двое особистов крепко держали его за плечи и руки, и он не мог ни вырваться, ни повернуться. Лицо дяди было белым как бумага, а глаза круглыми от ужаса.

— Сашенька! — воскликнул он, увидев меня. — Ради бога, что происходит?! Эти люди набросились на меня у собственного крыльца!

В шаге от него стоял Ланской. Уже в застёгнутом на все пуговицы мундире и серым после бессонной ночи лицом.

— Отпустите его, — сказала я особистам. — Это мой дядя Леонид Вяземский.

Те посмотрели на Ланского и разжали руки после его кивка. Дядя, пошатнувшись, сделал шаг назад и растёр запястья. Сперва он фыркнул, а затем посмотрел на меня с выражением обиженного ребёнка.

— Сашенька, объясните, что происходит? Почему у нас в доме чужие люди? Почему меня хватают?

За моей спиной зашелестела ткань, и по лестнице спустилась матушка. Тоже в наспех надетом халате и домашних туфлях.

— Леонид! — воскликнула она. — Что за безобразие? Где вы были?!

— Я был у Тарасова, — дядя повернулся к ней с облегчением, словно увидел единственного союзника в комнате, полной врагов. — В галерее, я же говорил. Там сегодня привезли новую коллекцию, мы разбирали до позднего...

— Леонид Александрович, — голос Ланского прозвучал негромко, но дядя вздрогнул, как от удара хлыстом. — Пока вас не было, было совершено нападение. Злоумышленники проникли в дом.

Дядя несколько раз моргнул.

— Нападение? — переспросил он растерянно. — Проникли в дом? Что-то украдено?

— Именно это я и хотел бы выяснить, — ответил Ланской. — Где именно вы были сегодня вечером? С кем? Во сколько ушли из дома и почему вернулись под утро?

— Я... послушайте, господин особист, я не понимаю, к чему эти вопросы. Я был в галерее. Работал. Могу дать адрес, имя владельца...

— Непременно, — согласился Всеволод Кириллович. — Но не здесь.

Он повернулся ко мне.

— Александра Николаевна, я бы хотел воспользоваться вашим кабинетом, чтобы допросить Леонида Александровича.

— Всеволод Кириллович, — матушка шагнула вперёд. Голос её звенел. — Это мой деверь! Брат моего покойного мужа! Вы не смеете обращаться с ним как с преступником!

— Ирэн Дмитриевна, — Ланской повернулся к ней. — Я провожу расследование и действую в рамках своих полномочий.

— Какое расследование? Что за игры? — матушка задохнулась. — Это нелепость! Вместо поиска настоящих грабителей вы попусту растрачиваете время... Я непременно пожалуюсь вашему дяде, Пётр Сергеевич — невероятной души человек, пусть он примет меры…

— Я не подчиняюсь дяде, — спокойно ответил Всеволод. — С жалобой вы вольны обратиться к Его светлости князю Юсупову.

Мама растерянно замолчала, моргая. Запоздало она поняла, что говорила нынче не с женихом дочери, который смиренно выслушивал её придирки и дарил цветы. Нет. Перед ней стоял старший дознаватель Особого присутствия, и на него давить она не могла.

— Матушка, — произнесла я. — Позвольте Всеволоду Кирилловичу сделать свою работу.

— Александра! — воскликнула она. — Как ты можешь! Это же твой дядя! Брат твоего отца, родная кровь, и ты позволишь какому-то мерза...

— Ирэн Дмитриевна, — и вновь голос Ланского прозвучал тихо, но матушка осеклась на полуслове. — Я вынужден вам напомнить, что оскорбление дознавателя Особого присутствия при исполнении им служебных обязанностей влечёт за собой денежное взыскание и может послужить основанием для задержания. Я прошу вас этого не забывать.

Матушка побелела. Рот её приоткрылся, но ни единого звука из него не вырвалось. За всю свою жизнь княгине Ирэн, полагаю, ни разу не угрожали задержанием.

— Матушка, идите к себе, — сказала я. — Здесь я разберусь.

— Александра! Ты позволяешь чужому человеку...

— Всеволод Кириллович не чужой. Он мой жених и старший дознаватель, и он делает свою работу. А вы ему мешаете.

Матушка отшатнулась, как от пощёчины.

— Мешаю?!

— Да. Мешаете.

Губы её задрожали. Она прижала ладонь к груди и посмотрела на меня взглядом, от которого в детстве я готова была провалиться сквозь землю.

— Вот, значит, как, — произнесла она дрожащим голосом. — Мать тебе мешает. Мать для тебя обуза. Ну что ж, Александра. Раз я мешаю, то я, конечно, замолчу. Я вообще больше рта не раскрою. Ни слова от меня не услышите...

На прежнюю Александру подобные манипуляции действовали безотказно. Но не на меня. Я выдержала и взгляд матушки, и упрёк, и молчаливый, почти королевский уход. Держа спину почти неестественно прямой, она прошла вверх по лестнице, величавая и оскорблённая до глубины души.

Дядя Леонид издал странный сдавленный звук, похожий на писк. Вслед матушке он смотрел с немой мольбой. Наверное, уход единственного союзника здорового его подкосил.

Повернувшись к Ланскому, я натолкнулась на его внимательный взгляд. Он слегка повёл подбородком в сторону кабинета, и я кивнула, прикрыв ненадолго глаза.

— Леонид Александрович, будьте добры пройти в кабинет.

— Хорошо, — пробормотал дядя. — Хорошо, я пойду с вами. Но это недоразумение. Чудовищное недоразумение!

Я даже не знаю, чего хотела больше: чтобы допрос увенчался успехом, или закончился ничем?..

Спустя минуту задумчивости я опомнилась. Стоять в прихожей в халате и домашних туфлях, пока в моём кабинете допрашивают моего родного дядю, было глупо. Я развернулась и пошла наверх одеваться, приводить себя в порядок, но на лестнице столкнулась со Степаном Андреевичем. Дворецкий выглядел скверно: бледный, с ввалившимися глазами. Увидев меня, он остановился и поклонился ниже, чем обычно.

— Александра Николаевна, — голос его дрогнул. — Я должен просить у вас прощения. Я подвёл вас. Не уследил...

— Степан Андреевич, — перебила я. — Вас усыпили магией. Вы не могли ничего сделать.

— Но я должен был...

— Вы должны были упасть без сознания, и вы упали. Как и все остальные. Вашей вины здесь нет.

Дворецкий моргнул с оторопью и сглотнул так тяжело, что дёрнулся кадык.

— Благодарю, — пробормотал он, и в голосе послышалось облегчение.

Неужели он думал, что я буду его винить?..

— Распорядитесь, пожалуйста, насчёт завтрака. Как только Всеволод Кириллович закончит свои дела, мы сядем за стол.

Степан Андреевич, конечно, удивился. Бровь его едва заметно приподнялась. Часы едва показывали семь утра, в такое время завтракать господа не садились. Но к чему выжидать «правильного» часа? День всё равно уже начался.

— Слушаюсь.

Дворецкий ушёл вниз, а я поднялась к себе. Переоделась в дневное платье, наскоро заплела косу, умылась ледяной водой из кувшина. Я, конечно, выглядела не сильно лучше Степана Андреевича. Лицо в зеркале было таким же серым и осунувшимся, с тёмными кругами под глазами. А вот синяк на шее от хватки Оболенского по-прежнему прятался за высоким воротником.

По пути вниз я заглянула к Вячеславу. Брат спал, свернувшись калачиком, и Наган урчал у него под боком. Будить их обоих я не стала. Пусть поспят.

Ждать окончания беседы в гостиной мне пришлось долго. Я даже пожалела, что уступила свой кабинет, ведь теперь не могла ничего из него взять, чтобы провести время с пользой. Часы пробили восемь, затем половину девятого. За окном, наконец, посветлело. Неохотно наступил декабрьский поздний рассвет. Скорее серые сумерки, чем утро. Даже фонари на улице ещё не гасили.

Дверь кабинета открылась лишь в четверть десятого. Ланской вышел первым, а за ним, шаркая ногами, показался и дядя Леонид. Я посмотрела на него и отвернулась, потому что смотреть было невыносимо.

Дядя беззвучно плакал. Из его глаз по мягким щекам текли слёзы, и он даже не пытался их смахнуть. Он шёл по коридору, как сомнамбула, сгорбившись и втянув голову в плечи. Вид его был откровенно жалким. Заметив меня, он открыл рот, чтобы заговорить, но был остановлен Всеволодом Кирилловичем. Дядя послушно кивнул и замолчал. Покорно он дождался, пока Ланской не вызовет двух своих подчинённых и не передаст его им на руки.

Из гостиной дядю вывели почти как преступника, и мне сделалось не по себе.

— Он... — горло перехватило, и я прижала к шее раскрытую ладонь. Надавила, словно могла вернуть себе голос. — Он виноват?..

— Действовал без злого умысла, — кивнул Ланской, глядя на меня покрасневшими из-за лопнувших капилляров глазами. — Александра Николаевна, я бы выпил кофию. А затем нужно ехать в Присутствие.

— Я распорядилась насчёт завтрака. В столовой всё уже накрыто, а ваши сослуживцы поели в людской.

— Не думаю, что это удобно... — воспротивился Ланской, но без огонька.

— Бросьте, — хмыкнула я. — День всё равно будет ужасным, так почему бы не позволить себе хотя бы тридцать минут спокойствия перед его началом?

Степан Андреевич и кухарка расстарались несмотря на скверную ночь. На столе стоял самовар, который мы с Ланским разжигали несколько часов назад. Рядом — кофейник. С невольной улыбкой я проследила, как Всеволод жадно втянул крепкий аромат, едва мы вошли в столовую. Даже крылья носа затрепетали, предвкушая.

Кухарка успела напечь горячих калачей, и они лежали на блюде, прикрытые салфеткой, чтобы не остыли. К завтраку подали холодную телятину, яйца всмятку, варенье, сыр и масло. Настоящее пиршество, если помнить, что ещё накануне вся прислуга была усыплена.

Ланской сел напротив и налил себе кофий. Отпил и в блаженстве прикрыл глаза.

Я разлила себе чай, взяла калач и намазала его маслом. Дождалась, пока Всеволод утолит первый голос и спросила.

— Мой дядя арестован?

— Нет. Он дал согласие на допрос с менталистом. А для этого необходимо забрать его в Присутствие.

— Но вы едва кандалы ему не одели и сторожей приставили.

— Я не могу быть уверен в его невиновности, — Ланской серьёзно посмотрел на меня. — И пока менталист не подтвердит его слова, ваш дядя под подозрением.

— Что именно он сделал?..

— Выболтал о вас всё, что знал.

Даже чашка в моих руках не дёрнулась. Этого следовало ожидать.

— Его приятель по университету, Тарасов, действительно существует. И галерея существует. Но среди завсегдатаев галереи есть некий господин, который за последние дни очень подружился с вашим дядей. Угощал вином, расспрашивал о жизни, интересовался семьёй. Леонид Александрович был счастлив, что кто-то проявляет к нему внимание.

Я закрыла глаза.

— И он рассказал этому господину о нас.

— Обо всём, — подтвердил Ланской. — Рассказывал охотно, с удовольствием, потому что впервые за долгие годы кто-то его слушал. И он чувствовал себя нужным и важным.

— Он понял, что натворил?

— Понял. Когда я объяснил, что именно произошло сегодня ночью и зачем приходили в дом. Этим и были вызваны слёзы.

Под столом я крепко сцепила пальцы в замок, пытаясь справиться с ощущением, словно кто-то разрывал мою грудь изнутри.

— Ваш дядя даже не понимал, что его используют, — мягко сказал Всеволод.

Словно это могло меня утешить.

— Кем был человек, которому дядя всё рассказал? — спросила я.

— Пока не знаю. Описание вашего дяди расплывчатое. Имя, которое он назвал, скорее всего вымышленное. Но я найду его. Это вопрос времени.

— Что будет с дядей?

— Это зависит от вас. Формально он не совершил преступления. Но его болтливость едва не стоила жизни вашему брату. Решать вам, Александра Николаевна.

Решать мне...

— Я сама виновата, — произнесла я тихо — Дядя рассказал мне про эту галерею и про приятеля. Я должна была расспросить подробнее... Вместо этого я обрадовалась, что дядя при деле и не путается под ногами, и отмахнулась...

— Александра Николаевна, — перебил меня Всеволод. — Вы слишком строги к себе и не обязаны подозревать каждого, кто живёт под вашей крышей.

— Я глава нашего рода, — вздохнула я, — и обязана знать, что происходит с остальными.

— Вы делаете больше, чем кто-либо на вашем месте, — убеждённо сказал Ланской. — И делаете это в одиночку. Не вините себя за то, что не успели всё.

Горло вновь сжалось, и я поняла, что, если заговорю сейчас, голос сорвётся. А больше плакать я не собиралась. Довольно. Поэтому молча взяла калач, откусила, прожевала и проглотила. И стало немного легче. Я даже смогла посмотреть на Всеволода и пробормотать слова благодарности.

— Если возможно, пусть дядя останется в Присутствии, — когда голос окончательно окреп, я заговорила о деле. — Хотя бы на несколько дней, пока вы будете проверять его показания и разыскивать таинственного собеседника.

А я получу небольшую передышку перед тем, как приму решение.

— Как скажете, Александра Николаевна, — сказал Ланской почти ласково.

И улыбнулся.