Глава 29

Вскоре Ланской уехал, забрав дядю. Вместе с ним дом покинуло и несколько особистов, охранять его остались шестеро.

Странное дело — ночью, когда мы обнаружили следы проникновения, я не испытывала ничего, кроме страха за Вячеслава. Даже отказалась ночевать в гостинице, потому что не хотела покидать дом. Но нынче, при свете дня, когда опасность миновала, меня охватило совсем другое ощущение. Тошнотворное и вязкое, от которого хотелось распахнуть все окна разом, невзирая на декабрьский мороз.

Дом казался грязным. И не в том смысле, что на посуда стояла немытой, а на полах отпечатались пыльные следы.

Дело было в другом.

В том, что по этим коридорам ходили чужие ноги. Чужие руки открывали шкафы, перебирали бельё, листали книги, трогали наши вещи. Кто-то стоял в моей комнате и смотрел на зеркало, перед которым я причёсывалась, и на ночную сорочку, переброшенную через спинку стула.

Эта мысль была нестерпимой. Всё казалось грязным. Поруганным. Истоптанным...

Мне захотелось вымыть полы собственными руками. Глупость, конечно. Но желание было настолько сильным, что я едва не попросила у кухарки ведро.

Вместо этого я спустилась в людскую.

Кухарка сидела у плиты и чистила картошку. При ней была и наша единственная горничная, которую целитель совсем недавно привёл в чувство. Глаза у неё были красные и заплаканные.

Обе вскочили, увидев меня.

— Сидите, — сказала я. — Я хотела с вами поговорить.

Обе переглянулись и неуверенно вернулись на свои места.

— Мне очень жаль, что это произошло, — начала я. — То, что с вами сделали, не должно было случиться.

Горничная шмыгнула носом.

— Я даже не поняла, как уснула, — пробормотала она. — Одевалась ко сну, и вдруг уже утро, надо мной стоит чужой мужчина и что-то говорит...

— Целитель, — уточнила я. — Его вызвал Всеволод Кириллович.

— Я испугалась ужасно, — призналась горничная и опять шмыгнула.

Кухарка молчала. Она была из тех женщин, которые не плачут и не жалуются, но я и без её слов знала, что ей пришлось несладко.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала я, — что я ценю вашу преданность. И что подобное больше не повторится: охрана усилена, дом теперь под магической защитой. Кроме того, с этого месяца вы и остальные слуги получите прибавку к жалованию.

Горничная округлила глаза, а кухарка посмотрела на меня с непривычной прямотой.

— Мы никуда не уйдём, Александра Николаевна, — сказала она твёрдо. — Я при вашем батюшке служила, при вас буду. И другие также.

— Благодарю, — ответила я со слабой улыбкой.

Я вышла из людской и направилась в кабинет, когда на лестнице меня перехватила матушка.

— Это правда, что Леонида увезли? — спросила она.

— Да. Всеволод Кириллович забрал его в Присутствие.

Она спустилась на две ступеньки, и теперь мы стояли почти на одном уровне.

— Это предательство, Александра, — безапелляционно заявила матушка. — Леонид — твой родной дядя, а ты отдала его какому-то проходимцу. Он безобидный, слабый, ни на что не годный человек, но он Вяземский. Он наш.

— Как только менталист Присутствия подтвердит его слова, дядя вернётся домой.

— Ты уже рассуждаешь как они, — матушка презрительно дёрнула верхней губой. — Как этот твой особист... В последние дни я совсем не узнаю тебя, Александра. Ты сильно изменилась, и, моя дорогая, не в лучшую сторону.

— Вы даже не представляете, как я рада это слышать, — ответила я тихо.

Глаза матушки широко распахнулись. Она резко втянула носом воздух, выдавая своё раздражение, затем развернулась и пошла наверх.

Значит, она перестала меня узнавать.

Это хорошо.

Та девочка, которую матушка помнила, писала записки Черкасову и верила, что мир добр.

Той девочки больше нет.

В суматохе ночных событий я начисто забыла о назначенной встрече с поверенным и маклером. И вспомнила лишь тогда, когда один из охранников доложил, что к дому пожаловали двое мужчин, справляющихся о княжне Вяземской.

Я вышла на крыльцо и увидела Руднева. Поверенный стоял у ограды, а рядом с ним был невысокий мужчина в добротном пальто и котелке, с кожаным портфелем под мышкой. Особисты стояли по обе стороны от них, не подпуская к дому.

— Алексей Семёнович! — окликнула я. — Пропустите их, это ко мне.

Руднев поднялся по ступеням и слегка поклонился. Лицо у него было озадаченным: ещё бы, шестеро особистов у дома клиентки.

— Александра Николаевна, прошу простить за неуместный визит. Мы условились на сегодня, но если время неудобное...

— Нет, нет. Проходите. Я вас ждала.

Это была, конечно, неправда, но поверенный не должен был знать, какую ночь мы пережили.

Мы прошли в прихожую, где Степан Андреевич принял у гостей верхнюю одежду. Руднев повернулся ко мне и слегка отступил в сторону, пропуская вперёд своего спутника.

— Александра Николаевна, позвольте представить вам Осипа Марковича Зильберштейна. Биржевой маклер, состоит при Петроградской фондовой бирже без малого двадцать лет. Человек, за которого я ручаюсь.

Зильберштейн коротко поклонился. Он был невысок, едва доставал Рудневу до плеча, но крепко сбит и широк в плечах. Маклер носил аккуратную бородку с проседью, смотрел на меня тёмными глазами под кустистыми бровями, а на его безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо.

— Княжна, — произнёс он. — Весьма польщён знакомством.

— Прошу в кабинет, господа, — ответила я.

Зильберштейн оказался человеком делового склада. Он разложил на столе бумаги и без лишних предисловий перешёл к существу дела. Говорил коротко, не разжёвывая очевидного, и этим сразу расположил меня к себе. Не вел себя так, будто полагал, что женщина не способна разобраться в цифрах.

Объяснил он следующее: частное лицо не вправе торговать на бирже напрямую. Я даю ему поручение — какие бумаги и на какую сумму приобрести, — а он исполняет его на ближайших торгах. За свои услуги берёт куртаж. Так назывался процент от суммы сделки. Акции мне передадут на руки в бумажном виде в течение нескольких дней после покупки.

— Какие бумаги вас интересуют? — осведомился Зильберштейн, приготовив карандаш.

— Акции «Уральского горного промысла», — ответила я.

Маклер поднял глаза от записей.

— Любопытный выбор, — заметил он, и по тону было ясно, что «любопытный» означало «рискованный». — Бумаги нынче стоят невысоко. Дивидендов в ближайшее время ждать не приходится. Если позволите спросить, на чём основана ваша уверенность?

— На основании, которое я не могу раскрыть, — ответила я с улыбкой. — Но прошу вас поверить: я действую осознанно.

Зильберштейн переглянулся с Рудневым. Поверенный едва заметно кивнул: мол, клиентка в своём уме, исполняйте.

Забавно.

— Как вам будет угодно, — маклер пожал плечами. — На какую сумму?

— Три тысячи рублей.

Из восемнадцати, полученных в банке, двенадцать предназначались Черкасовым. Оставалось шесть. Три тысячи я решила приберечь на текущие и внезапные расходы, а ещё три тысячи — вложить.

Зильберштейн записал сумму, и я подписала поручение на покупку. Маклер аккуратно промокнул чернила и убрал бумагу в портфель.

— У меня есть ещё один вопрос, Осип Маркович, — сказала я, прежде чем он успел откланяться. — У меня на руках двенадцать тысяч рублей, которые мне понадобятся через полтора-два месяца. Но покуда они лежат без движения. Я бы хотела их вложить на этот короткий срок и получить хоть какой-то доход. Что вы посоветуете?

Зильберштейн откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по портфелю. В его взгляде промелькнул профессиональный интерес.

— Два месяца — срок небольшой, — рассудил он. — Акции я бы не советовал: слишком велик риск, что к моменту, когда вам понадобятся деньги, вы получите меньше, чем вложили. Банковский вклад надёжен, но даст вам от силы шестьдесят рублей за два месяца. Не стоит хлопот.

— Что же тогда?

— Учётные векселя, — ответил он без колебаний. — Векселя крупных торговых домов и банков. Покупаете с дисконтом, а через два-три месяца предъявляете к погашению по полной стоимости. Ваш доход — это разница. На двенадцати тысячах за два месяца вы получите от ста пятидесяти до двухсот рублей. Негусто, но деньги не лежат мёртвым грузом, и риск минимальный.

Двести рублей. Жалованье горничной за год с лишним. Не состояние, но и не пустяк, особенно когда считаешь каждый рубль.

— Хорошо, — кивнула я. — Подберите надёжные векселя. Но с одним условием: мне нужна возможность получить деньги назад в любой момент, если потребуется раньше срока.

— Векселя можно перепродать на бирже в любой день, — заверил Зильберштейн. — Потеряете часть дохода, но капитал вернёте целиком.

— Превосходно. Действуйте.

На этом деловая часть завершилась, и маклер, откланявшись, ушёл. А вот Руднев на пороге кабинета задержался.

— Позвольте поздравить вас с помолвкой, Александра Николаевна, — произнёс он осторожно.

— Благодарю, Алексей Семёнович.

Он помялся. Переложил папку из одной руки в другую.

— И простите мне мою вольность, но... вы нынче читали утренние газеты?

Я похолодела. За суматохой ночи мне и в голову не пришло просмотреть газеты.

— Нет. А следовало бы?

Смущённо откашлявшись, Руднев полез в папку и вытащил свежий выпуск «Петроградского листа». Лицо у него было такое сконфуженное, что я немедленно заподозрила худшее.

«Помолвка сезона: княжна Вяземская и дознаватель Ланской. Подробности скандального приёма в особняке на Миллионной»,— гласил заголовок на развороте.

Я хмыкнула. Отвели нашей помолвке вторую страницу, отодвинув иные светские новости.

— Благодарю, Алексей Семёнович. Это было весьма предусмотрительно с вашей стороны.

— Ещё раз простите, Александра Николаевна, и вновь примите мои искренние поздравления.

Я встала, чтобы его проводить, а затем вернулась в кабинет, развернула газету и начала вдумчиво читать.

«Обедневшая княжна поспешно обручилась с дознавателем Особого присутствия...»

Захотелось сжечь бумаги и вымыть руки.

Но я заставила себя продолжить.

«Вчерашний вечер в особняке Ланских на Миллионной принёс петроградскому свету известие, которое, смеем полагать, будет обсуждаться ещё не одну неделю.

Княжна Александра Николаевна Вяземская, единственная наследница угасающего рода, объявлена невестой княжича Всеволода Кирилловича Ланского. Помолвка состоялась менее чем через месяц после кончины князя Николая Вяземского, что не могло не вызвать удивления среди присутствующих.

Невеста появилась в лиловом шёлковом платье, что, по мнению сведущих дам, свидетельствует о полутрауре — допустимом, но, без сомнения, преждевременном для столь короткого срока после погребения. Жемчугов и бриллиантов на княжне замечено не было: единственным украшением служили аметистовые серьги скромной работы.

Жених, княжич Ланской, хотя и происходит из старинного рода, известен более по своей службе, нежели по состоянию. По нашим сведениям, собственного имения дознаватель не имеет, а особняк на Миллионной принадлежит его дяде, князю Петру Сергеевичу, у которого, заметим, имеется собственный наследник.

Особый интерес вызвало присутствие на приёме княжича Глеба Владимировича Черкасова, который, по слухам, оказывал внимание княжне Вяземской ещё минувшей осенью. Между Черкасовым и Ланским, по свидетельству очевидцев, произошёл краткий, но весьма напряжённый разговор, после которого дознаватель увёл невесту в другой конец залы, а княжич Черкасов до конца вечера более не предпринимал попыток к сближению.

Вальс, исполненный женихом и невестой, был, по общему признанию, красив. Впрочем, иные дамы заметили, что для помолвки в траур он был, пожалуй, слишком пылок.

Редакция «Петербургского листка» присоединяется к поздравлениям и желает молодым всяческого благополучия. А читателям нашим — следить за дальнейшим развитием этой, без сомнения, увлекательной истории».

Я сложила газету и позвала Степана Андреевича.

— Принесите мне остальные утренние газеты. Все, какие есть.

Дворецкий помедлил на пороге.

— Все, Александра Николаевна?

По его тону я поняла, что он уже их читал.

— Все.

Через пять минут передо мной лежала стопка. О помолвке написали даже «Биржевые ведомости», — вот уж никогда бы не подумала.

Писали все. Разными словами, кто-то сдержанно, кто-то ядовито, но суть была одна: скандальная помолвка, траур, бесприданница, напряжение между Черкасовым и Ланским.

Одна статья отмечала, что «жениха видели на службе чаще, нежели в свете». В другой газетчик подсчитал дни между похоронами отца и помолвкой и вынес число в заголовок. В третьей между строк шли прозрачные намёки на причину столь поспешной помолвки.

Когда я закрыла последнюю газету, пожалела, что не являюсь магом-огневиком. Могла бы поджечь их взмахом руки...

Ланской теперь должен был вызвать половину Петрограда и стреляться с ними по очереди, аккурат управится к следующей зиме.

Примерно к двум дня мне передали записку от Всеволода Кирилловича с запоздавшим предупреждением.

«Не читайте сегодняшних газет».

Я написала в ответ.

«Не вызывайте никого на дуэль.

И приезжайте на ужин».

На что Ланской телефонировал домой.

«Буду к восьми».