Всеволод Ланской-4.

По дороге его останавливали и поздравляли сослуживцы. Кто-то искренне пожимал руку и похлопывал по плечу, желал счастья. Кто-то за лживыми улыбками прятал недоумение и даже жалость. Кто-то не скрывал жадного любопытства. От кого-то он услышал: «видел газеты, Всеволод Кириллович, ты там прямо герой».

Ланской благодарил, кивал и шёл дальше.

Менталист Корнев ждал его у допросной. Стоял, привалившись плечом к косяку, и крутил в пальцах незажжённую папиросу. Худощавый, светловолосый, высокий мужчина был ровесником Ланского, а знакомство их состоялось ещё в училище. Корнев поступил в тот же год, что Всеволод Кириллович, и в первое время ему пришлось несладко, потому как отщепенцев с родовым даром, которыйужепринадлежал двум сильным и древним магическим семьям — Черкасовым и Ланским — не любили.

Их называли выродками.

Неудивительно, что полгода Корнев избегал ВсеволодаЛанскогокак огня. А потом выяснилось, что и Всеволод в своей семье — белая ворона. Разве ж мог у Ланских родиться боевой маг?..

Удружил дед по материнской линии. Сильная кровь у него была.

Несколько раз Всеволод заступился за Корнева в училище, и они начали приятельствовать. После выпуска их вдвоём отправили в ссылку в Псков, и завязалась уже крепкая мужская дружба.

Одного взгляда Игнату Корневу хватило, чтобы понять состояние друга. Он молча протянул ему незажжённую папиросу.

Ланской посмотрел на неё и, поколебавшись, кивнул. Он бросил курить ещё в училище — после того случая, когда его дед застал их с Корневым за конюшней. Им было по пятнадцать. Игнат стащил папиросы у кого-то из старшекурсников, и они, давясь едким дымом и кашляя до слёз, воображали себя бывалыми гвардейцами. Дед по матери — боевой маг старой закалки, кавалер ордена Святого Владимира второй степени, — вырос из-за угла, как из-под земли.

Старик молча отобрал у них папиросы, переломил каждую пополам, а потом загнал обоих на площадку и гонял магией добрых полчаса. Хлёсткие, как розги, ударные волны свистели над головами и обжигали пятки, стоило замедлить бег.

Они носились по двору, спотыкаясь, а дед стоял у крыльца, заложив руки за спину, и не спеша, со вкусом направлял заряды. А когда они, задыхаясь, рухнули в пыль, красные и мокрые от пота, посулил, что ещё раз увидит кого-то из них с табаком, зашибёт.

С тех пор Всеволод не курил. Но сегодня выдался особенный день.

Ланской взял папиросу и поднёс к носу. Табак пах резко и горько. Знакомый запах.

Запах юности, пыльного двора за сараем, дедовского гнева и хриплого смеха Игната.

Они вышли во двор в одних мундирах. Ледяная сырость декабря ударила в лицо. Над их головами висело низкое, набухшее снегом серое небо. Корнев чиркнул спичкой, прикрыл пламя ладонью и дал прикурить Всеволоду.

Первая затяжка ободрала горло как наждак. В глазах на мгновение потемнело, и Ланской привалился плечом к стене, выпуская дым сквозь стиснутые зубы. Дрянь. Табачная дрянь.

Но стало легче. Запрокинув голову, он затянулся во второй раз и выпустил прозрачный дым прямо в серое небо.

— Паршиво выглядишь, — сообщил Игнат. — В газетах тебя краше описывали.

Всеволод уловил в его словах упрёк.

— Я не мог рассказать о помолвке.

Корнев покосился на него, но расспрашивать не стал. Что такое их служба, он знал прекрасно.

— С невестой познакомишь? Или не полагается?

Ланской хмыкнул и стряхнул пепел.

— Познакомлю.

— Ну и славно.

Больше они не говорили и докурили молча. В памяти вновь всплыл Псков, когда после тяжёлых дежурств они выходили на крыльцо тамошнего отделения Присутствия и стояли так по полчаса, не говоря ни слова. Потому что и без слов всё было понятно.

Ланской затушил окурок о мокрый кирпич и выбросил в урну. Горло саднило.

— Ладно, — сказал он. — Пойдём. Там княжич ждёт.

Они вернулись в допросную.

Комната была невелика, но обставлена прилично. Всё же допрашивали в ней не каторжников, а дворян. Ланской скользнул взглядом по столу из красного дерева и стульям с обитыми сиденьями. Даже графин с водой присутствовал.

Со стены на вошедших смотрел портрет Государя в простой раме. Недалеко от него висели часы с маятником, что отстукивали секунды с монотонностью, от которой даже у Ланского начинали скрежетать зубы. Окон не было, но газовый рожок давал ровный, мягкий свет, и не возникало ощущения тюремного каземата. Разве что серебристые защитные контуры вдоль плинтуса напоминали, что комната эта предназначена не для чаепитий.

Леонид Александрович сидел за столом, обмякнув на стуле. Пальто с него сняли, и в одном сюртуке, мятом и несвежем после бессонной ночи, он казался ещё мельче и незначительнее. Перед ним стоял нетронутый стакан чаю и тарелка с булкой.

Увидев Ланского, Вяземский выпрямился.

— Всеволод Кириллович, — голос у него был сиплый. — Прошу вас... мне бы хотелось знать, когда я смогу вернуться домой. Сашенька, верно, беспокоится...

Ланской проглотил замечание, что «Сашенька» железной рукой отправила дядю прямо к ним в объятия.

И невесту свою он в этом горячо поддерживал.

— Скоро, Леонид Александрович, — ответил Всеволод и сел напротив. — Это Игнат Иванович Корнев. Он поможет нам во всём разобраться.

Ланской намерено не произнёс слово «менталист». Незачем пугать раньше времени.

Но Вяземский и сам догадался. Посмотрел на Корнева и сглотнул.

— Вы будете... читать мои мысли?

— Нет, — ответил Корнев, и добродушная, открытая улыбка преобразила его худое лицо. — Мне нужны только ваши воспоминания. О человеке, с которым вы познакомились в галерее. Я не увижу ничего, кроме того, что вы сами мне покажете.

Это было не вполне так. Игнат мог копнуть глубже, если бы захотел. Однажды он вытянул из контрабандиста воспоминание десятилетней давности, о котором тот сам забыл. Но он никогда не лез дальше, чем требовалось. Брезговал. Говорил, что чужая голова — как чужой дом, и порядочный человек не станет шарить по ящикам с исподним, если его пригласили в гостиную.

За это Ланской его уважал. За то, что Игнат, обладая даром, который легко превращался в оружие, ни разу не воспользовался им для собственной выгоды.

Черкасовы, к примеру, подобной щепетильностью не отличались.

— Я... обязан в этом участвовать? — Вяземский посмотрел на Ланского.

— Вы давали согласие ночью, — напомнил тот. — Но вправе отказаться... Коли вам есть что скрывать.

Мужчина тяжело сглотнул.

— Нет, — пробормотал он. — Делайте. Я хочу домой.

— Леонид Александрович, я попрошу вас закрыть глаза и вспомнить этого человека, — Корнев заговорил всё тем же добродушным голосом. — Не торопитесь. Просто подумайте о нём. Как он выглядел, как говорил. Мне нужно, чтобы вы его увидели заново, будто он стоит перед вами.

Вяземский кивнул и прикрыл глаза. Лицо его расслабилось не сразу, но вскоре дыхание замедлилось, а когда Игнат положил ладонь ему на запястье, Леонид даже не вздрогнул. Напротив, подался вперёд, ближе.

В допросной стало очень тихо. Только монотонный маятник отсчитывал бег секунд.

— Вижу, — спустя несколько минут тихо произнёс Корнев, не открывая глаз. — Мужчина. Около сорока, может, чуть моложе. Среднего роста. Тёмный сюртук, хороший крой. Чисто выбрит. Перстень на мизинце, серебряный с чернью. Располагает к себе. Очень располагает. Представился как Павел Аркадьевич Новиков. Визитной карточки не дал. Объяснил, что бывает в Петрограде наездами из Москвы.

— Первая случайная встреча у витрины с голландским натюрмортом. Завязался разговор о живописи. Леонид Александрович обрадовался. Его собеседник разбирался в предмете, задавал умные вопросы, хвалил его суждения. Потом стали встречаться чаще. Четыре раза. Нет — пять...

Корнев продолжал говорить, и Ланской слушал, и с каждой фразой картина становилась всё яснее. Незнакомец угощал Вяземского вином и мягко, между делом расспрашивал обо всём, что творилось в семье.

«Должно быть, племянница очень вами дорожит, если пригласила жить в свой дом».

«А приёмный мальчик, верно, скучает без товарищей? Ему бы гувернёра, в его-то возрасте».

«Фонтанка — чудесное место, а второй этаж, верно, с видом на реку?»

И Леонид Александрович охотно, подробно отвечал.

Рассказав, что последняя встреча состоялась вчера: сперва в галерее, а затем до утра в ресторации, Корнев замолчал. Он открыл глаза и вопросительно взглянул на Ланского: не пора ли заканчивать допрос.

— Подержи его ещё немного, — сказал Всеволод.

Удивлённо поиграв бровями, Игнат кивнул и вернулся к Вяземскому.

— Леонид Александрович, — проникновенно и негромко начал Ланской. — Мне нужно задать вам ещё несколько вопросов.

Тот пробурчал что-то и покорно вздохнул.

— Когда господин Новиков расспрашивал вас о племяннице, вы ничего не заподозрили? Ни разу?

— Нет, — прошептал Леонид. — Нет, я просто...

Корнев сильнее сжал его запястье, и Всеволод увидел, как изменилось лицо друга.

— Леонид Александрович, вы сказали Новикову, что племянница наладила дела, и в доме появились деньги, а у неё с Ирэн Дмитриевной — новые платья. Вспомните этот момент. Почему вы ему это рассказали?

— Он... спросил, как у Сашеньки дела. Я и ответил. Что всё налаживается. Что она деловая... очень деловая девица. Что в банк ездит...

— Как вы себя чувствовали, когда говорили это?

— Я... — Леонид Александрович сглотнул. — Я гордился ею. Конечно.

— А ещё?

— Что — ещё?

— Ещё что-нибудь чувствовали? Кроме гордости?

Долгая, долгая тишина. Лицо Леонида пошло некрасивыми пятнами.

— Я... не знаю, о чём вы...

— Знаете.

Вяземский вдруг затрясся, и Ланской подумал было, что он сейчас расплачется. Но мужчина не заплакал. Вместо этого из него вырвался хриплый стон.

— Ей девятнадцать! Девятнадцать лет, и она уже распоряжается деньгами и ведёт дела! А мне пятьдесят три, и я за всю жизнь не сделал ничего! Брат содержал меня, а потом умер, и меня передали племяннице. И она тоже содержит, и кормит, и мечтает, чтобы я не путался под ногами!

— Знаете, что мне сказал Павел Аркадьевич? — голос Вяземского стал тонким, почти визгливым. — Он сказал: «Какая жалость, Леонид Александрович, что вас не ценят. С вашим-то знанием искусства, с вашим вкусом, вам бы собственную галерею». И это правда! Меня не ценят! Никогда не ценили!

Леонид осёкся, когда посмотрел на Ланского и, видимо, прочёл на его лице то, что Всеволод не успел спрятать. Тогда мужчина замер и побелел.

— Я не хотел... — прошептал он. — Я не хотел ей навредить. Клянусь.

Игнат убрал руку с его запястья и посмотрел на Ланского.

— Магического воздействия не было. И лжи я не чувствую.

Всеволод медленно кивнул.

— Можно мне домой? — спросил Леонид, всхлипнув.

— Сперва мы проверим то, что Игнату Ивановичу удалось узнать. Навестим галерею и побеседуем с вашим приятелем. После этого я поговорю с Александрой Николаевной.

— Вы расскажете ей? То, что я... сказал?

У Всеволода не было ответа на этот вопрос. Кивнув Игнату, он первым покинул кабинет и дождался друга в коридоре.

— Внешность Новикова я запомнил, — деловито произнёс Игнат, едва закрылась дверь в допросную. — Составлю портрет, проверю по спискам. Пусть разошлют его всем, кто участвует в поисках.

— Спасибо.

Корнев хмыкнул.

— Не за что. Скверная работа, — он помолчал и добавил. — Старика даже жаль. Он не плохой...

Всеволод пожал плечами. Леонида Вяземского, может, и жаль, но куда сильнее он жалел его племянницу, которой достался такой родственник. На её плечи и без того свалился неподъёмный груз ответственности, а дядя вместо поддержки лишь вредит.

Договорившись встретиться через десять минут наверху, чтобы отправиться в антикварную галерею, Ланской и Корнев разошлись. Всеволода наверху поймал посыльный и вручил записку от Александры.

«Не вызывайте никого на дуэль. И приезжайте на ужин».

Буквы плясали, а в самом углу притаилась крошечное чернильное пятно. Она писала быстро. Куда-то спешила?.. Улыбалась ли, когда придумывала ответ?..

Всеволод сложил записку и убрал во внутренний карман мундира. Прежде там лежали только служебные документы.

Затем он поднялся к себе в кабинет, снял трубку телефонного аппарата и попросил соединить с домом Вяземских на Фонтанке.

— Буду к восьми, — сказал он, когда ему ответили.

Пока вновь шёл по длинным коридорам Присутствия, чтобы встретиться с Корневым, Всеволод несколько раз ладонью растёр грудь.

За ужином он расскажет ей, что Леонид неосознанно выболтал важные сведения и что его использовали. Злого умысла у него не было, навредить племяннице он не пытался.

А про зависть и возглас «меня не ценят» Всеволод промолчит. Потому что это Александре Николаевне не поможет, а вот ранить — ранит. А ей и без того хватает ран, которых она никому не показывает, и о которых он не смеет спрашивать.

Хотя с каждым днём хочется всё больше.