Глава 33

Со стороны они выглядели безобидно. Старший брат и младший, пришедшие покататься с горки в морозный день. Глеб стоял расслабленно, одна рука лежала на плече мальчика, другую он прятал в кармане пальто. Вячеслав рядом с ним не кричал и не пытался вырваться.

Я гнала эти воспоминания прочь, но чувствовала себя так, словно сбылся худший мой кошмар. В котором брат заглядывает Глебу в рот и готов есть с его рук. И послушно исполняет все, что ему приказывают...

В своей прошлой жизни я и не представляла, какой невероятной силой обладает мой род. Я ведь только слышала о ней, читала в книгах, но никогда не испытывала на себе, а потому долгое время не могла поверить, что Глеб сможет чего-то добиться.

Но он смог.

Смог, когда пробудил в Вячеславе родовую магию Вяземских. И та глубокая привязанность к себе, которую Глеб взрастил в мальчишке, позволила ему черпать силу как из бездонного колодца. Брат был рад услужить покровителю, отдать всего себя до последней капли...

Неудивительно, что даже юсуповские щиты пали перед союзом этих двоих.

А теперь я стояла и смотрела, как брат не пытается сбежать от Глеба, и не могла и шагу ступить, потому что оцепенела от ужаса и захлебнулась в кошмарах своего прошлого.

В чувства меня привел Лисицын.

— Александра Николаевна, Вячеслав наверху с княжичем Черкасовым, — произнес он напряженным голосом.

Я не знала, что рассказал им Ланской. Знал ли Лисицын о подозрениях в адрес Черкасовых?..

В тот миг Глеб встретился со мной взглядом, и лицо его расплылось в широкой, обаятельной улыбке. Той самой, от которой когда-то у меня вырастали крылья за спиной.

Теперь меня затошнило.

Черкасов поднял руку и махнул мне, приглашая подняться на горку.

— Нет, — Лисицын шагнул вперёд, загораживая мне дорогу. — Александра Николаевна, нет. Это ловушка. Он хочет, чтобы вы поднялись.

Значит, что-то Ланской им все же рассказал.

— Я знаю, что он хочет.

— Тогда вы понимаете, что нельзя...

— Савелий Григорьевич, — я посмотрела ему в глаза, — там мой брат.

Лисицын побледнел, но очень быстро взял себя в руки.

— Поднимемся вдвоем, — решил он.

Я еще раз взглянула на Черкасова. Он наверняка обвешан защитными амулетами, как елка на Рождество — игрушками. И сможет отразить удар Лисицына, если дойдет дело до магии... Или замедлить. А нам нельзя терять ни секунды. И панику допускать тоже нельзя, на горке собралась огромная толпа, повсюду дети.

У нас будет ровно один удар. Одно мгновение, пока Глеб не опомнится... И Лисицын не сможет ему противостоять, только если… Только если я ему не помогу.

Решение я приняла тотчас.

— Савелий Григорьевич, вы должны знать, что во мне проснулась родовая магия Вяземских. Я усилю вас, если придется. Но мне нужно касаться вашей кожи. Снимите перчатки.

Лисицын застыл с приоткрытым ртом. Я его понимала, многие уже и забыли о силе Вяземских. Жаль вот, Черкасовы помнили.

— Перчатки, Савелий Григорьевич, — повторила я.

Он встрепенулся и стянул их, а затем сунул в карман шинели. Руки у него были красные от мороза, с короткими крепкими пальцами.

— Я буду слева, — заговорила я быстро, пока мы шли к лестнице. — Возьму вас за левую руку. Правая должна быть свободной. Если придётся бить — бейте правой. Не оглядывайтесь на меня, не думайте обо мне. Думайте о Черкасове. Я позабочусь об остальном.

— У меня другой приказ от Всеволода Кирилловича, — отмер Лисицын. — Ваша магия... вы ведь не шутите?..

— Да какие уж тут шутки! — бросила я раздраженно сквозь зубы.

— Простите, Александра Николаевна. Все очень неожиданно...

Вместе мы протиснулись к подножию левой горки, где толпилась очередь из желающих скатиться. Мальчишка-зазывала заступил нам дорогу.

— Пятак с персоны! На двойных санках — гривенник!

Лисицын молча сунул ему монету, и тот посторонился.

Лестница была узкой и крутой, с обледенелыми ступенями. Я поднималась, держась за скользкие поручни одной рукой, другой вцепившись в запястье Лисицына.

— Я стану так, чтобы быть ближе к горке. Если получится, толкну княжича на склон, — торопливо шепнул мне пришедший в себя Лисицын.

— Договорились... — выдохнула я.

Ветер усиливался с каждой ступенькой. Он забирался под пальто и трепал подол платья. Толпа внизу уменьшалась, лица сливались в одно пестрое пятно. Казалось, на белой бескрайней Неве копошатся не люди, а муравьи.

Перед последним шагом я отпустила руку Лисицына и сама стянула перчатки. Ладони заледенели в тот же миг, и я сжала кулаки, пряча их в длинных рукавах пальто.

Мы вышли на площадку.

Волосы мои тотчас выбились из-под платка и хлестнули по лицу. Я убрала их и посмотрела на Глеба.

Он стоял в трёх шагах от нас. Рука по-прежнему лежала на плече Вячеслава, и от этого жеста — спокойного, почти отеческого — у меня свело челюсть. При виде Лисицына лицо Черкасова едва заметно переменилось. Дрогнули ноздри, сузились глаза. Недоволен. Он ждал, что я поднимусь одна.

Но ничего не сказал. Только скользнул по Лисицыну оценивающим, брезгливым взглядом, каким в моей прошлой жизни смотрел на прислугу.

Я же посмотрела на Вячеслава и рвано выдохнула. Он был в порядке. Во всяком случае, на первый взгляд. Щёки и нос красные от мороза. Пальтишко расстёгнуто на верхнюю пуговицу, шарф сбился, обнажив шею.

Вячеслав узнал меня. Повернулся, и лицо его расплылось в широкой мальчишеской улыбке. Виноватой и счастливой одновременно.

— Саша! — воскликнул он. — Саша, смотри, как тут здорово! А ты идти не хотела!

Он вёл себя так, будто ничего не происходило. Будто стоять на ледяной горке рядом с княжичем Черкасовым — самое обыкновенное дело. Будто они и впрямь пришли кататься.

Лучше бы у него были пустые глаза и оцепеневший взгляд. Потому что пустые глаза — это грубая работа. Очевидная, такую заметит любой. А вот это — весёлый, живой, разговорчивый ребёнок, который не подозревает, что его ведут, как бычка на верёвочке, — это настоящий Глеб Черкасов.

Глеб, каким я его знала и помнила.

— Здравствуйте, Александра Николаевна, — заговорил он. — Какая приятная неожиданность. А я вот вашего брата встретил у подножия горки. Представьте, совсем один на таком-то морозе. Не мог же я его бросить?

— Здравствуйте, Глеб Владимирович, — произнесла я и сама поразилась тому, как ровно прозвучал мой голос. — Благодарю, что присмотрели за Вячеславом. Мы заберём его.

Я шагнула к брату, но Глеб крепче сжал его плечо, и Слава даже не поморщился.

— Куда же вы торопитесь, Александра Николаевна? — Черкасов улыбнулся еще шире. — Мы ведь только встретились. И так давно не разговаривали по душам.

— Нам не о чем разговаривать.

— В самом деле? — он склонил голову набок. — А мне казалось, у нас множество тем. Например, ваша скоропалительная помолвка. Или Вячеслав, к примеру. Одарённый мальчик, вы ведь знаете об этом, правда?

Амулет на моей груди пульсировал и обжигал. Лисицын рядом со мной стоял неподвижно, но я чувствовала, как он напряжен всем телом.

— Отпустите его.

— Я его не держу, — Глеб развёл руками и убрал ладонь с плеча Вячеслава. — Видите? Он сам со мной. По доброй воле. Верно, Вячеслав?

— Ага! — мальчик радостно кивнул. — Глеб Владимирович мне калач купил! И сказал, что мы скатимся вместе, на двойных санках!

— Вячеслав, идём домой, — сказала я и протянула руку.

Мальчик посмотрел на меня. Потом на Глеба. И не двинулся с места.

— Мы ведь ещё не покатились, Саша, — произнёс он с обидой. — Ты обещала, что можно будет...

— Я не обещала.

— Ну Саша!

— Вячеслав. Идём.

Он надулся и скрестил руки на груди.

— Видите, Александра Николаевна, — негромко заговорил Черкасов. — Мальчишка хочет остаться. Я и не возражаю, он мне не нужен. Мне нужны вы.

Я не хотела, но вздрогнула. Голос Глеба, его мимика, жесты, то, как он растягивал с ленцой слова, как смотрел на меня — все это возвращало меня в прошлое.

Черкасов же воспринял мое молчание как слабость и произнес с нажимом:

— Вы — моя, Александра Николаевна. Были моей с той мазурки. Я это знал тогда и знаю сейчас. И вся эта комедия с Ланским... — он замолчал недовольно и щелкнул языком. — Я готов все забыть и простить вас. Я ведь не злопамятный. Поводили хвостом, покрасовались в газетах, потешили самолюбие — ну и будет. Довольно.

Он помолчал и посмотрел мне в глаза.

— Пойдёмте со мной. Вы и мальчишка. А как только доберемся до моего дома, я сопляка отпущу. Даю вам слово.

Я едва не рассмеялась ему в лицо. Слово Глеба Черкасова!.. Но сдержалась и лишь качнула головой.

— Нет.

Глеб не удивился и не рассердился. Он снисходительно вздохнул, словно я была капризным ребёнком.

— Жаль, — произнёс он. — Очень жаль. Я ведь по-хорошему предлагаю, Александра Николаевна. По-хорошему бывает только один раз.

И повернулся к Вячеславу.

— Вячеслав, подойди к перилам, будь добр. Перегнись и посмотри вниз. Там красиво.

Мальчик улыбнулся и шагнул к краю.

— Стой! — крикнула я.

Он даже головы не повернул, чтобы посмотреть на меня. Подошёл к перилам — они были ему по грудь, — встал на цыпочки и перегнулся вниз.

— Красиво! — крикнул, болтая в воздухе ногами.

— Верни его... — попросила я севшим от переживаний голосом.

Глеб еще с мгновение наслаждался моим страхом, а затем приказал будничным голосом:

— Вячеслав, выпрямись.

И брат послушно опустил ноги на деревянный настил.

Глеб повернулся ко мне. Ветер трепал его светлые волосы, и на скулах играл морозный румянец, и он был очень красив. Когда-то от его красоты у меня замирало сердце.

— Я терпеливый человек, Александра Николаевна, но терпение — штука конечная. Вы ведь понимаете, что всё это — временное? — голос его стал совсем тихим, почти интимным. — Ланской, охрана, помолвка, вся эта мишура — временное. А я — нет. Я всегда буду рядом. Потому что вы моя.

— Я никогда не была вашей.

— Были, — он улыбнулся. — С первого танца. И будете. Вопрос лишь в том, сколько людей пострадает, пока вы это признаете. Мальчик, например. Мне бы не хотелось, чтобы с ним случилось что-нибудь нехорошее. Он мне нравится. Так что идемте со мной...

Глеб протянул мне руку в перчатке.

Мои пальцы нашли запястье Лисицына. Я сжала его ладонь и почувствовала, как из меня хлынула сила.

Савелий Григорьевич вздрогнул и захрипел. Его боевая плеть рассекла воздух, и я увидела, как серебристый разряд сорвался с его правой ладони и врезался Глебу в грудь, пробив защитные амулеты. Черкасова слегка подбросило. Ноги его оторвались от деревянного настила, тело пролетело несколько аршин и обрушилось на ледяной скат горки. Он ударился спиной, выбив из-под себя облако снежной крошки, и покатился вниз.

На полпути он врезался в санки, и те опрокинулись. Вторые санки, летевшие следом, налетели на первые. Кто-то закричал, и заплакал ребёнок.

Вячеслав стоял у перил и часто моргал, как человек, которого разбудили посреди глубокого сна. Губы его шевелились, но звука не было.

— Слава! — я бросилась к нему.

Лисицын оказался быстрее. Подхватил мальчика на руки одним движением, перекинул через плечо, как мешок, и рявкнул мне в лицо:

— Вниз! Бегом!

Я побежала по обледенелым узким ступеням, одной рукой хватаясь за поручни, другой придерживая подол. Внизу царил хаос. Толпа у подножия горки гудела. Городовой оглушительно свистел и пытался всех утихомирить.

— К саням! — крикнул Лисицын, не оборачиваясь.

Мы побежали сквозь толпу, и люди шарахались от нас в стороны, кто-то еще и ругался нам вслед.

Извозчик ждал там, где мы его оставили. Лошадь нервно переступала, напуганная шумом. Лисицын закинул Вячеслава в сани, я запрыгнула следом, и Савелий Григорьевич, не дожидаясь, пока я сяду, заорал извозчику.

— Гони! На Фонтанку! Гони, не останавливайся!

Извозчик хлестнул лошадь, и сани рванули с места. Меня вдавило в спинку. Вячеслав лежал рядом, скрючившись, с широко раскрытыми глазами. Он дрожал и смотрел на меня так, как не смотрел ни разу с тех пор, как я забрала его из приюта.

С ужасом.

— Саша, — прошептал он. — Саша, что случилось? Почему я на горке? Я не помню, как туда попал...