Глава 34

Когда они доехали до дома, Вячеслав окончательно пришел в себя. А вот Лисицын за всю дорогу не сказал ни слова. Стоило саням остановиться, как к нам подошли охранники, которые все это время расспрашивали соседей. Облегчение, удивление и даже гнев отразились на их лицах, стоило им увидеть Вячеслава, целого и невредимого.

Но затем их взгляды упали на мертвенно-бледного Лисицына, и от гнева не осталось и следа.

— Пришло сообщение от Ланского, будет здесь через четверть часа.

— Да-да, хорошо, — растерянно пробормотал Савелий Григорьевич, а потом встрепенулся. — Мы зайдем в дом, а вы никого не выпускайте и не впускайте, кроме Всеволода Кирилловича.

— Что случилось? — настороженно спросил один из охранников.

— Действуем по плану «Гвидон», — отрезал Лисицын, и голос его, ещё минуту назад растерянный, стал жёстким.

Охранники подобрались. Что означал план «Гвидон», я не знала, но для них это был явно не пустой звук, и потому они разошлись по периметру здания.

А я подумала, что от последствий происшествия на горке меня не защитит никакая охрана.

Мы вошли в дом. Степан Андреевич кинулся к нам и, увидев Вячеслава, побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел.

— Как хорошо, что все разрешилось! — он с искренней радостью всплеснул руками.

Кое-как я наскребла сил на улыбку и попросила:

— Подайте, пожалуйста, нам в гостиную чай. С коньяком.

Понятливому дворецкому хватило одного взгляда на мое лицо, и никаких вопросов не последовало. Он отдал распоряжения и помог нам раздеться. Вячеслав, пусть и пришел в себя, но был бледнее Лисицына, а во взгляде, казалось, навечно застыл испуг.

— Слава. — Я присела перед ним на корточки и сжала его ледяные руки. — Ты дома. Все хорошо. Иди в гостиную и погрейся у камина.

Он кивнул и побрёл к двери, как лунатик. Лисицын проводил его взглядом и тяжело привалился к стене.

Я хотела спросить, как он себя чувствует, но не успела. По лестнице застучали каблуки, и в прихожей появилась матушка.

— Нашёлся! — воскликнула она. — Весь дом на уши поставили, охрану подняли, меня до полусмерти перепугали, а мальчишка где-то прохлаждался! Я же говорила, Александра, я тебя предупреждала!..

— Матушка... — сказала я.

— ...если бы ты меня слушала, если бы позволила воспитывать его как следует, ничего бы этого не случилось! Но нет, ты лучше знаешь, ты всегда лучше знаешь, а мать для тебя пустое место!

— Матушка...

— Ему не гувернер был нужен, а розги...

— Замолчите!

Голос мой хлестнул ее, как пощёчина. Матушка осеклась на полуслове. Рот остался открытым, глаза расширились.

— Ступайте к себе, — произнесла я тихо и раздельно, глядя ей в глаза. — Сей же час.

— Александра, ты не смеешь...

— Я глава нашего рода, матушка. И я вам приказываю.

Княгиня Ирэн смотрела на меня, и ее губы жалко дрожали от обиды и непонимания. Но в тот миг мне было всё равно, что она подумает и что скажет. Я не собиралась тратить ни единой оставшейся капли сил на ее истерику.

Матушка развернулась с ледяным молчанием, от которого стены в холле покрылись коркой, и поднялась по лестнице.

Степан Андреевич принёс в гостиную чай и хрустальный графинчик с коньяком. Отцовский. Я разлила сама и щедро, не жалея, плеснула коньяку в две чашки. Одну отдала Лисицыну, другую взяла себе. Третью, обычную, подвинула к Вячеславу, который сидел у камина, кутался в мою шаль и смотрел на огонь.

Я сделала большой глоток, и чай обжёг нёбо, а коньяк прокатился по горлу тёплой, горькой волной и ударил в голову. Я отпила ещё и усмехнулась. А ведь прежде я осуждала батюшку, который прикладывался к коньяку задолго до обеда.

Немного же мне понадобилось побыть главой рода, чтобы пристраститься к этой его привычке.

Я покачала головой и сделала еще один глоток.

Коньяк сделал своё дело. Щёки Лисицына порозовели, руки перестали дрожать, и он выпрямился в кресле, хотя глаза по-прежнему оставались больными.

— Меня отдадут под трибунал, — произнёс он негромко, глядя в чашку.

Вячеслав у камина поднял голову, но я жестом велела ему молчать.

— Я буду свидетельствовать в вашу пользу, Савелий Григорьевич. Расскажу всё как было. Что Черкасов угрожал ребёнку и вы действовали в его защиту.

Лисицын медленно покачал головой, как человек, который уже всё обдумал и пришёл к неутешительному выводу.

— Нечему свидетельствовать, Александра Николаевна. Я, офицер Особого присутствия, нанёс магический удар княжичу Черкасову. Наследнику знатного боярского рода.

— Он угрожал Вячеславу!

— Чем? — Лисицын поднял на меня усталый взгляд. — Стоял рядом и разговаривал. Купил ему калач, предложил покататься на санках. Что в этом преступного?

Он смотрел на меня, как на наивную барышню, только вот я не была наивной и лучше него знала, что из себя представляет Черкасов. И весь ужас заключался в том, что в словах Лисицына была доля правды.

Через перила Вячеслав перегнулся сам, Глеб тогда нарочно выставил перед собой руки, словно показывая, что он ни при чем. А связать его с ментальным воздействием на Вячеслава будет невероятно сложно. Наверняка своих следов в сознании ребенка он не оставил. Если действовал через нового гувернера, то для всех будет видно, что внушение Славе сделал Соловьев. А от Соловьёва к Черкасову может тянуться целая цепочка людей...

Жалобно звякнуло блюдце, когда Лисицын поставил пустую чашку.

— Меня спишут со службы. И это в лучшем случае. В худшем — суд и каторга за нападение на дворянина. Черкасовы не простят, у них длинная память и хорошие поверенные.

Мне стало его так жаль, что я наклонилась через кресло и сжала его предплечье. На моих руках были перчатки, но он все равно дернулся от прикосновения.

В прихожей хлопнула дверь. Прозвучали тяжёлые, быстрые шаги, а затем резкий, знакомый до дрожи голос:

— Где она?

Ланской влетел в гостиную. Шинель нараспашку, снег на плечах. Лицо серое, глаза бешеные. Он окинул комнату одним взглядом и вобрал в себя всё разом: Вячеслава у камина в шали, графинчик с коньяком на столе, и меня, склонившуюся над Лисицыным с рукой на его предплечье.

Савелий Григорьевич вскочил и снова побледнел. Весь коньячный румянец стёк с его лица за одну секунду.

— Всеволод Кириллович...

За спиной Ланского я заметила еще четверых мужчин, которых прежде не видела.

— Вячеслав в порядке? — было первым, что он спросил. — Я отправил за целителем, вскоре будет.

— Наверное, нам понадобится еще помощь вашего друга, Игната Ивановича. Слава находился под воздействием менталиста, — тихо сказала я.

Убедившись, что все живы и относительно невредимы, Ланской вспомнил, что вошел в гостиную, не сняв шинели.

— Прошу меня простить, — сказал он и резко развернулся на каблуках.

Лисицын шагнул за ним, и из коридора до меня донесся его взволнованный голос: ударил княжича... свидетели... есть пострадавшие... готов понести наказание...

Не в силах сидеть я вскочила и принялась ходить кругами по гостиной. Не могла же я удерживать Лисицына, он ведь не дитя. Но он сейчас наговорит, что сам себя к трибуналу подтолкнет.

— Саша, — напряженным голосом позвал меня Вячеслав, — это все из-за меня? Это я натворил?

Брат смотрел на меня широко раскрытыми, испуганными глазами. Я почувствовала острый укол совести. Как я могла не заметить, что с ним что-то не так?.. Когда он обиделся из-за запрета идти на горку.

Слава ждал ответа, и я торопливо качнула головой.

— Ты ни в чем не виноват. Если кого и винить, то меня. Я должна была лучше за тобой присматривать.

— Но...

Вернувшиеся в гостиную Ланской и Лисицын заставили его замолчать и покраснеть.

— Александра Николаевна, полагаю, уместнее будет продолжить разговор в вашем кабинете, — не глядя на меня, хмуро произнес Всеволод Кириллович. — Вячеслава пока осмотрит целитель, он как раз прибыл.

— Я хотела бы остаться до прихода целителя.

— Конечно.

Прождали мы немного, и вскоре в гостиную в сопровождении двух особистов вошел пожилой целитель. Я послушала, что он спрашивал у Вячеслава, и как тот отвечал, и немного успокоилась. С ними остался еще Лисицын, а мы со Всеволодом Кирилловичем вышли в коридор.

Он был прав, желая поговорить наедине. Не следовало обсуждать произошедшее при Вячеславе, он и без того натерпелся. А то, что мне предстояло рассказать Всеволоду Кирилловичу, было не для детских ушей.

— Савелию Григорьевичу действительно грозит трибунал? — спросила я, как только Ланской закрыл дверь. — Он же спасал ребенка! По моей настойчивой просьбе. Черкасов мог убить Вячеслава!

Всеволод тяжело вздохнул.

— Не стоило вам ехать туда одной с Лисицыным.

— У меня не было другого выхода, Всеволод Кириллович! — я вскинула голову. — Вячеслав ушел из дома, легко обманув вашу охрану, и я не могла его не искать. Он мой брат!

— Вместо того чтобы дождаться меня, вы решили рискнуть и поехать без плана и подкрепления! И могли столкнуться бог весть с чем.

— Вы были недоступны! Я телефонировала и посылала записку! Дежурный даже не знал, где вы!

— Это не являлось основанием рисковать собственной жизнью. Вы могли погибнуть!

— Если бы я стала ждать, Глеб бы увёз его! Или убил! Вы не видели, как мальчик болтал ногами над пропастью, а Черкасов улыбался!

Голос мой сорвался на последнем слове, и я резко замолчала. Некоторое время тишина в кабинете прерывалась лишь нашим хриплым дыханием. Затем Ланской откашлялся, провел ладонью по лицу и сказал:

— Простите. Я не должен был на вас кричать.

— Вы не кричали, — возразила я и обнаружила, что голос мой дрожит. — Это я кричала. Вы тоже меня простите, Всеволод Кириллович.

Ланской коротко взглянул на меня, и его губ коснулась мимолетная улыбка. Но спустя миг он вновь помрачнел.

— Лисицын сказал, вы усилили его магию своим родовым даром.

— Да... Я не могла иначе. Иначе Лисицын никогда бы не пробил защиту Черкасова. У него ведь щиты и амулеты. Савелий Григорьевич и сам говорил, что не чета вам по силе... Без моего усиления его удар показался бы Черкасову щекоткой, а после тот бы непременно отыгрался на Вячеславе...

Я задохнулась от одной мысли. Отвернулась к стене, потому что глаза начало жечь, и моргнула несколько раз.

— Это прежде всего моя вина... Я пустила в дом гувернёра и позволила ему остаться наедине с Вячеславом. Я виновата, не Савелий Григорьевич. Он действовал по моей просьбе и даже не представлял, что удар получится такой силы.

— Довольно, — произнёс Ланской.

И шагнул ко мне. Его руки сомкнулись на моих. Горячие сухие пальцы обхватили мои ледяные ладони и крепко, почти до боли сжали. Я вздрогнула и подняла взгляд.

Он стоял так близко, что я видела каждую красную прожилку в его усталых глазах и тень щетины на подбородке.

— Вы ни в чём не виноваты, — произнёс он тихо. — Слышите? Ни в чём.

А потом разжал пальцы и отступил на шаг, будто его самого отбросило. Отвернулся к окну и заложил руки за спину, сжав правую несколько раз в кулак.

— Теперь Черкасов знает о том, что у вас пробудился родовой дар, — заговорил он о деле. — Я должен немедленно доложить князю Юсупову.

— Я понимаю.

— Юсупов будет в ярости.

— Это я тоже понимаю...

— И вся защита, которую мы выстраивали... все полетело в тартарары. Вы станете главной мишенью, Александра. Вячеслав больше не будет никого волновать, если у вас пробудился родовой дар.

Я зажмурилась на миг, представив утро завтрашнего дня. Захотелось уехать в глухую тайгу, подальше в лес, никого не видеть и не слышать.

— Вы дадите разрешение на допрос Вячеслава? Нам необходимо установить, что на мальчика воздействовали.

Пока я жалела себя, Ланской одну за одной отсекал навалившиеся на нас в один миг проблемы. И это заставило меня встрепенуться и покончить с самобичеванием.

— Конечно, только я хотела бы присутствовать. Вячеслав очень испугался сегодня. Он говорит, что ничего не помнит о том, где был, с кем и что делал.

— Это нормально, — кивнул Всеволод. — Память оберегает его. Игнат работает очень тонко и осторожно. Он не навредит Вячеславу.

— Хорошо. Только вот... допрос нельзя откладывать, я понимаю. Но я бы хотела поехать к князю Юсупову вместе с вами.

— Нет, — сказал он. — Это плохая идея. Князь будет зол, и мне нужно поговорить с ним прежде, чем он увидит вас.

— Мне не нужно, чтобы вы принимали удар на себя, Всеволод Кириллович. Я глава рода. И если мой дар — предмет обсуждения, я хочу присутствовать при этом обсуждении.

— Александра Николаевна...

— Не нужно меня прятать! — я подалась вперёд. — Я не фарфоровая статуэтка на каминной полке. Я усилитель, и теперь об этом знает Черкасов. Мне придётся отвечать за это — так позвольте мне отвечать самой!

— Я прекрасно знаю, что вы можете за себя постоять. После сегодняшнего дня в этом, полагаю, не усомнится ни один человек в Петрограде.

Всеволод Кириллович сделал небольшую паузу.

— Но я не могу перестать вас защищать, — добавил он тише. — Не умею. Простите.

— А я не умею быть обязанной... И тоже прошу за это простить.

Ланской хмыкнул. Не слишком весело, но и без горечи.

— Хорошо. К Юсупову поедем вместе. Собирайтесь.