Глава 35

Юсупова мы оторвали от обеда. Верно, Всеволод Кириллович отправил ему прежде записку, потому как князь ничуть не удивился нашему визиту. И сразу же предложил пройти в кабинет. Я даже успела пожалеть, что не перехватила хоть кусок хлеба перед выездом. Чай с коньяком — это, конечно, прекрасно, но его требовалось заесть, причём в ближайшее время. Ничем, кроме лёгкого опьянения, я не могла объяснить головокружение, охватившее меня, когда Ланской сказал, что поедем мы в одном экипаже.

Мы прошли в кабинет, и князь жестом прогнал своего камердинера.

— Александра Николаевна, голубушка, как вы бледны. Дать вам чего-нибудь? Воды? Чаю?

— Благодарю, ваша светлость, не нужно.

— Ну, как знаете. Садитесь, прошу. Всеволод Кириллович, и ты садись, нечего столбом стоять, не на плацу.

Он опустился в кресло, и мы сели напротив. Негромко, уютно потрескивал камин.

Мне почему-то захотелось встать и убежать.

— Ну-с, — Юсупов посмотрел на Ланского. — Записку твою я прочёл. Скупо написал, друг мой. Давай-ка подробнее.

Всеволод Кириллович рассказал, как всегда, сжато и по существу. Юсупов слушал, кивал, время от времени отпивал из бокала, который забрал с каминной полки. Лицо его оставалось благожелательным.

Когда Ланской дошёл до случившегося на горке, Юсупов поднял палец.

— Погоди-ка, погоди. Это ты мне говоришь, что Александра Николаевна усилила Лисицына? Своим даром? На людях?

— Так точно, ваша светлость.

— Ай-яй-яй, — Юсупов покачал головой с сожалением. — Александра Николаевна, голубушка, ну как же так?

— У меня не было иного выхода, ваша светлость, — ответила я. — Черкасов приказал Вячеславу перегнуться через перила, желая меня проучить. Боюсь, я имела все основания полагать, что во второй раз он зайдет дальше.

— Ужас какой, — Юсупов сокрушённо вздохнул. — Ужас. Бедный мальчик. И вы, конечно, бросились его спасать. Это похвально, голубушка. Материнский, можно сказать, инстинкт.

Он помолчал, отпил из бокала и добавил тем же мягким, ласковым голосом, от которого в жилах моих стыла кровь.

— Только вот нынче Глеб Владимирович знает, что у вас пробудился дар. А к вечеру узнает его батюшка. А что завтра будет, даже я предсказывать не берусь. И месяц, который у нас был на подготовку, сгорел. Вот так.

Он сокрушенно развёл руками.

— Ваша светлость... — начала я.

— Нет-нет, голубушка, не оправдывайтесь. Я всё прекрасно понимаю. Ребёнок, горка, ужас, некогда думать, — Юсупов улыбнулся. — Только вот мне теперь нужно объяснить Государю, который лично дозволил мне начать тайное расследование против Черкасовых, почему его люди из Особого присутствия ударили того самого княжича Черкасова при стечении сотен свидетелей да при непосредственном содействии княжны Вяземской, за которую я перед ним поручился. Занимательно будет подбирать формулировки.

— Черкасовы могут не поднимать шум, — заговорил Ланской. — Им невыгодно делиться информацией о пробудившемся у Александры Николаевны даре с кем попало. Это их козырь, и они захотят разыграть его по-своему.

— Ты верно говоришь, Всеволод Кириллович. Но, боюсь, шум они все же поднимут. Газетчикам можно велеть молчать. У меня достаточно влияния, чтобы ни одна редакция в Петрограде не напечатала ни строчки о случившемся на горке. Но вот беда: у Черкасовых тоже есть прикормленные газетчики. Слухи уже поползли, это наверняка. Пока мы тут сидим, какая-нибудь дама, видевшая, как с горки кувырком летит молодой человек, рассказывает об этом подруге за чаем. А подруга — мужу. И пошло-поехало.

Юсупов был прав. Одно от другого неотделимо. Новость, что наследного княжича Черкасовых ударили на горке, к вечеру облетит весь Петроград. Едва ли старший князь захочет, чтобы над ним или его сыном смеялись, это ведь удар по их роду. Это слабость, а слабостей Черкасовы не терпят. А потом придется выбирать: раскрыть, что за сила опрокинула Глеба и потерять козырь. Или же промолчать, но сделать наследника посмешищем и притчей во языцех.

И чем дольше я смотрела на Юсупова, тем отчетливее понимала, что даже он не в силах предугадать, что сделает князь Черкасов.

— Немного времени у нас всё же есть, — сказал Всеволод Кириллович. — День-два, пока Черкасовы обдумывают ходы.

Юсупов кивнул и поставил бокал на стол и посмотрел на нас обоих. Улыбка сошла с его лица, и под ней обнаружился холодный, точный расчёт человека, который всю жизнь играл в эту игру и не собирался проигрывать.

— Присягу перенесём, — произнёс он. — На ближайшие дни. Я нынче же поговорю с Государем. Чем скорее Александра Николаевна войдёт в Собрание, тем меньше у Черкасовых пространства для манёвра.

Я сглотнула. Всё, что я выстраивала по крупицам день за днём, рассыпалось в одночасье.

Планы окрепнуть, встать на ноги, разобраться с долгами. Акции, векселя, закладная, долг... Надежда, что будет время — завести знакомства в свете, обзавестись хоть какими-нибудь союзниками. Научиться владеть даром, прежде чем о нём узнают. Войти в Собрание подготовленной, а не загнанной в угол.

Всё прахом. Всё.

— И ещё одно, — Юсупов помедлил и перевёл взгляд с меня на Ланского. — Свадьбу тоже не стоит откладывать. Замужняя женщина защищена супругом. Покуда Александра Николаевна у нас невеста, Черкасовы могут оспорить помолвку, надавить через Родовое собрание, потребовать ее отмены...

Я молчала и слушала Юсупова, и одна надежда была, что сумела сохранить лицо, и не видит перед собой нынче князь загнанного в угол зверька.

— Вы теперь, голубушка, лакомый кусочек, — добавил он серьезно, без малейшей усмешки. — Черкасовы не единственные, кто захочет вас засватать.

Тошнота подступила к горлу. Я сцепила руки на коленях и справилась с ней усилием воли, отработанным за шесть лет жизни, в которой тошнота была постоянной спутницей.

Лакомый кусочек. Ну, разумеется. Так было во все времена. Женщина — кусочек, женщина — вещь, которую можно передать, обменять, разыграть. А теперь она ещё и трофей. Усилитель. Редкость. Диковинка, за которую сильные мира сего станут торговаться, как купцы на ярмарке. Или перегрызут друг другу глотки.

Вернись дар на веку прапрадеда, никто не посмел бы так давить. Мужчину с подобной силой приняли бы в Собрание с почестями и преклонением. Ему бы предложили должность и земли. Его бы просили о милости, а не навязывали замужество, как вынужденную меру.

Но прапрадед был мужчиной. А я — голубушка. Лакомый кусочек. И собой распоряжаться не вольна.

Я бросила быстрый взгляд на Всеволода. Он сидел неподвижно, уставившись в точку на окне чуть выше головы Юсупова. На меня подчёркнуто не смотрел. Скулы его окаменели, и складка между бровей прорезалась глубже.

А ведь Юсупов сказал «свадьбу не стоит откладывать». Сказал «замужняя женщина защищена супругом». Но ни разу не произнёс: «Всеволод Кириллович, женитесь». Ни разу не обратился к нему как к жениху. Говорил обо мне. О невесте, которую надобно выдать замуж как можно скорее, пока не перехватили.

Но не сказал — непременно за Всеволода.

Что успел надумать старый князь? Какие ещё партии перебирал в своей седой голове, прочитав записку Ланского, покуда мы ехали к нему через заснеженный Петроград?..

Впрочем, какая разница. Я не была вольна собой распорядиться. И Всеволод Кириллович подчинится воле Государя, как подчинялся всегда. Никто из нас не был ни волен, ни свободен. Ни я, ни он.

Дрожь прошла по моему телу, и я стиснула руки крепче, чтобы унять её.

Вновь стать чьей-то женой. Подчиняться чьей-то воле. Отдать себя во власть мужчины.

Я ведь видела уже, какова та власть. Набылась достаточно. Сломанные пальцы, кровь на подушке... И последнее, что я видела, умирая, — лицо мужа.

Пусть Всеволод Кириллович мне нравится. Пусть он пробуждал во мне нечто, что прежде казалось мне мёртвым и похороненным навсегда. Пусть от его рук на моих ладонях горела кожа, а от его «не могу перестать вас защищать» перехватывало дыхание.

Всё равно было страшно.

Но была ещё одна мысль. Пока за нас не решили. Пока Юсупов не подсунул мне другого жениха. Пока Государь не подписал указ. Последнее, что оставалось в моей власти, — распорядиться собой. Самой.

Уж если отдавать себя во власть мужчины — то хотя бы тому, кому я немного доверяла. Который не обижал меня...

— Теперь о Лисицыне...

Легкость, с которой Юсупов сменил тему, мне совсем не понравилась.

— Мальчика твоего, Всеволод Кириллович, нужно убрать с глаз долой...

И я впервые увидела, как Ланской перебил князя.

— Я бы предложил отправить его на время куда-нибудь в глушь, за Урал. Пусть отсидится, пока все не стихнет.

— В Присутствие за Урал? — бархатным голосом уточнил Юсупов.

— Конечно, ваша светлость. Будет служить.

Невольно я затаила дыхание, наблюдая за мимикой князя. И выдохнула, лишь когда он милостиво кивнул.

— Отправляй, Всеволод Кириллович. Надо будет, вернем...

Если Черкасовы потребуют крови.

Юсупов вновь откликнулся на мои мысли.

— Но до того неплохо было бы подсобрать доказательств, что Черкасовы причастны к похищению мальчика. Гувернер подставной — ниточка, но боюсь, друг мой, что тянуть за неё нам не придётся.

— Мы его ищем уже, но не думаю, что найдем, — согласился с ним Ланской.

— Разве что в канаве, — цинично бросил Юсупов, а потом вдруг вспомнил, что я сидела в том же кабинете. — Простите, голубушка. Был несдержан.

Так я и поверила.

— Ничего страшного, ваша светлость.

— И кто у вас остается? Кирсанов, о котором ты докладывал? — Юсупов вновь посмотрел на Ланского.

— Пока да, — скрежетнул зубами Всеволод.

Признаваться ему было нелегко.

— Маловато будет... Потому, Всеволод Кириллович, нам нужны другие доказательства. И я думаю... — Юсупов перевёл взгляд на меня, и улыбка вернулась на его лицо, — что следовало бы снять показания с Александры Николаевны да привлечь менталиста. Она видела Черкасова на горке и слышала, что он говорил.

Сердце моё ухнуло в живот, и нутро сжалось в один дрожащий, пульсирующий комок.

Менталист в моей голове, где жили воспоминания о прошлой жизни, о шести годах с Глебом, о собственной смерти, о пробуждении в теле девятнадцатилетней девушки. В голове, где хранилась тайна, которую я не доверила никому!..

Пустить туда чужого человека — даже Корнева, даже порядочного, осторожного Корнева, который «не станет шарить по чужим ящикам» — означало рискнуть всем. Одно неверное движение, одна случайно открытая дверь в памяти — и менталист увидит то, чего видеть не должен. То, чему нет объяснения...

— Не думаю, что в этом есть необходимость, — произнёс Ланской.

Я вздрогнула и посмотрела на него. Он сидел, как прежде, глядя мимо Юсупова, и голос его звучал почти равнодушно.

— Показания Александры Николаевны — это её слово против слова Черкасова. А пересказ воспоминаний из уст менталиста нельзя принимать как прямое доказательство, это вам любой поверенный скажет. Родовое собрание отклонит подобные свидетельства, и мы зря потратим время.

Юсупов прищурился.

— Ты уверен, Всеволод Кириллович?

— Уверен. Нам нужно отыскать Соловьёва живым и выстроить цепочку от него к Черкасовым. Всё остальное — полумеры.

Князь очень долго молчал, глядя то на Ланского, то на меня.

— Хорошо, — произнёс Юсупов наконец. — Как знаешь, Всеволод Кириллович. Но тогда гувернера этого ты мне найди. Хоть из-под земли достань, но найди живым.

— Будет исполнено, ваша светлость.

На этом мы простились. Князь поднялся, и мы тоже встали. Всеволод довел меня до коридора и передал с рук на руки дворецкому, который, кажется, стоял под дверью все время, пока мы говорили.

— Александра Николаевна, мне нужно с князем обсудить еще один служебный вопрос. Побудьте пока в гостиной, выпейте чаю. А как закончим мы, я вас домой отвезу.

И он улыбнулся.

Только вот впервые карие глаза, когда он смотрел на меня, не повторили улыбку.