Глава 36

Княгиня Юсупова отсутствовала, потому в просторной, богато обставленной гостиной я сидела одна. Камердинер принёс чай и вазочку с пастилой. Я отпила из чашки и обнаружила, что руки дрожат. Пришлось поставить ее обратно, пока не расплескала.

Где-то за стеной в глубине дома мерно били часы, отсчитывая секунды. Каждый их удар отдавался в висках.

О чём они говорили? О Лисицыне, которого нужно отправить за Урал? О лже-гувернере, которого, вероятно, уже нет в живых? Или обо мне?

Я откусила пастилу, и она оказалась сладкой, свежей, но на вкус была как вата. Я жевала и ничего не чувствовала.

«Лакомый кусочек».

Юсупов мог сейчас говорить Ланскому всё что угодно. Мог отменить помолвку. Мог предложить другого жениха. Мог сказать: «Ты свою роль сыграл, Всеволод Кириллович. Дальше я справлюсь без тебя».

А мог и не сказать. Но я не знала.

Я встала, прошлась по гостиной и остановилась у окна. За стеклом лежал юсуповский сад: голые деревья, припорошенные снегом дорожки и чугунная ограда. Фонари ещё не зажгли, и вокруг медленно сгущались сумерки.

Прошел час или даже больше, прежде чем в коридоре послышались шаги. Потом дверь открылась, и вошел Ланской.

— Простите, Александра Николаевна, что заставил ждать, — произнёс он. — Едемте, я отвезу вас домой.

В экипаже мы молчали, и когда мы свернули на Фонтанку, и впереди показался знакомый силуэт дома, я заговорила.

— Всеволод Кириллович, не желаете зайти на чай? Или кофий?

Ланской медленно повернулся. В полосе фонарного света мелькнули его глаза, и мне показалось, в эту секунду он словно решал что-то. И далеко не про чай или кофий. Что-то гораздо большее.

— Как я могу вам отказать, — сказал он без улыбки.

Экипаж остановился. Охрана уже встречала нас у крыльца. Они доложили, что Вячеслав не так давно вернулся из Присутствия. Матушка у себя, дом никто не покидал, внутри и снаружи тихо.

— Благодарю, — кивнула я и обернулась к Ланскому. — Извините меня, Всеволод Кириллович, я отлучусь на минуту. Хочу заглянуть к Вячеславу, а вы пока, пожалуйста, проходите в кабинет.

— Конечно, — ответил он и остался в прихожей, где Степан Андреевич уже принимал его шинель.

Я поднялась наверх и тихо, стараясь не шуметь, открыла дверь в комнату Вячеслава. Брат спал. Свернулся калачиком и натянул одеяло до подбородка. Котенок лежал у него под боком и приоткрыл один глаз, когда я вошла, но, узнав меня, тут же закрыл обратно. Во сне Вячеслав дышал ровно и спокойно. Лицо его разгладилось, и брат снова выглядел на свои десять лет.

Я недолго постояла в дверях, потом закрыла дверь и прошла к лестнице, но остановилась перед первой ступенькой и стиснула перила.

Мне было страшно. По-настоящему, до тошноты страшно. Я боялась того, что я собиралась сделать. Того, что не смогу взять назад.

Пока за меня не решили…

В прошлой жизни за меня все решил отец, и я согласилась, потому что так полагалось. Потому что девятнадцатилетняя девочка не спорит с батюшкой. Потому что Глеб улыбался, и от его улыбки росли крылья.

А потом крылья сломали. Вместе с пальцами.

Нынче у меня не было крыльев. Не было веры в то, что мир добр. Было только горькое понимание: если я не выберу сама — выберут за меня. И все может оказаться гораздо хуже.

Я разжала пальцы на перилах и спустилась в кабинет. Степан Андреевич уже подал поднос с чаем и кофием. Я поблагодарила его кивком и попросила больше нас не беспокоить. Дворецкий поклонился и закрыл дверь, и мы остались одни.

Ланской стоял у окна. При моём появлении он резко обернулся.

— Вячеслав спит, — сказала я, потому что нужно было что-то сказать.

— Хорошо, — кивнул Всеволод.

Я прошла к столу и разлила ему кофий, а себе чай. Мы пили в неуютном, тягостном молчании, и это было непривычно, потому что прежде тишина между нами не казалась невыносимой.

Мне было неловко. Впервые в жизни мне было неловко с Ланским, и я осознала это с изумлением. Прежде не было никогда. Ни в людской, когда мы заваривали чай в четвёртом часу ночи. Ни на приёме, когда он вёл меня в вальсе. Ни в экипаже, ни у Юсупова, ни даже когда он ночевал в моём доме. Нигде и никогда мне не было с ним неловко.

А сейчас — было. Потому что я знала, зачем позвала его на чай. И боялась, что он тоже знает. И ещё больше боялась, что не знает.

За окном, звякнув бубенцами, проехали сани. Допив кофий, Ланской бесшумно отодвинул в сторону чашку.

Если я сейчас не скажу, то не скажу никогда. Потому что завтра Юсупов может всё решить за нас. Потому что послезавтра может прийти указ Государя...

Я резко поставила чашку на блюдце, и фарфор совершенно неприлично звякнул. Ланской резко посмотрел на меня, и я встретила его взгляд. И некоторое время мы сидели так, и никто не желал отвернуться первым, а затем одновременно заговорили.

— Женитесь на мне, Всеволод Кириллович.

— Выходите за меня замуж.

Наши голоса столкнулись в воздухе и замерли, и кабинет накрыла звенящая, полная напряжения тишина.

Удивленная услышанным, я моргнула.

— Вы… — голос мой сорвался на первом же слове.

— Александра Николаевна, я помню, на чём мы с вами столковались. Когда вы сказали, что помолвка между нами не настоящая, я согласился, и я этого слова с тех пор не брал назад. Не возьму и сейчас, если вы того не пожелаете.

Он помолчал.

— Но слишком многое переменилось с той поры... Я хочу предложить вам свою защиту. Со всем, что положено по закону... Князь Юсупов прав: замужняя женщина защищена супругом. А невеста — нет.

Я настолько не ожидала от него этого шага, что никак не могла собраться с мыслями. Так долго готовилась и прокручивала в голове собственные слова, что совсем не была готова к чужим.

О чем же говорили они с Юсуповым в кабинете?.. И неужели та беседа подтолкнула Всеволода Кирилловича к его предложению?..

Только что минуту назад я сама предложила ему на мне жениться. А теперь почему-то не могла кивнуть в ответ на его слова.

— Я совсем не привык к тому, что вы молчите, — негромко заметил Всеволод.

Мысленно я встрепенулась. И впрямь, сама же предложила ему идти под венец, а теперь молчу, как истукан. Глупо как-то...

— Всеволод Кириллович, я… — я заставила себя это произнести. — Я не могу обещать вам того, что обыкновенно ждут от жены.

— А что обыкновенно ждут от жены, Александра Николаевна? — спросил он, не отпуская моего взгляда и не позволяя мне отвернуться.

Кровь бросилась к щекам, и на них выступил румянец. И вроде бы я была уже замужем, и прекрасно знала, что нужно мужчине от женщины, но сейчас почему-то не могла вымолвить ни слова.

— Позвольте, я расскажу о своем взгляде, — со светской учтивостью заговорил Всеволод, притворившись, что не заметил моего оцепенения. — Я жду от жены, что она будет со мной честна. И будет мне доверять.

Я смотрела на него и теперь уже сама не могла отвести взгляда, пока в голове мелькали воспоминания о шести годах, прожитых с Глебом. Моя прежняя жизнь, о которой Ланской не знал. Я ведь обманываю его, осознала я особенно остро. Попросила жениться и не открываю правды.

— Если бы я вам не доверяла, мы бы с вами здесь не сидели, — произнесла я удивительно спокойным голосом.

Всеволод дернул щекой.

— И то правда, — согласно кивнул он.

— Я буду с вами честной, — сказала я поспешно, пока не успела испугаться и передумать. — Какжена.

И замолчала, надеясь, что намек он поймет. Глаза его на миг расширились, и он вскинул брови в мимолетном удивлении, но очень быстро взял себя в руки.

— И я бы хотела получить честность в ответ, — совсем тихо добавила я.

— Конечно.

Всеволод поднялся и прошелся по кабинету. Остановился он у окна и, откашлявшись, произнес.

— А что до того, о чём вы не смогли сказать прямо — я не возьму у вас ничего, чего вы не дадите сами.

Он помолчал.

— Но я не камень, Александра Николаевна. Я буду надеяться. О том сказать обязан, иначе вышло бы нечестно, — и кривовато улыбнулся.