Глава 38

Утром я с нетерпением дожидалась газет.

Картина получилась любопытная. Половина петроградских изданий написала о происшествии на ледяных горках. Вторая половина промолчала, будто ничего не случилось.

Вспомнились слова князя: «У меня достаточно влияния, чтобы ни одна редакция не напечатала ни строчки. Но у Черкасовых тоже есть прикормленные газетчики».

И они себя стеснять не стали.

«Петроградский лист» — тот самый, в котором новость о нашей помолвке вышла с заголовком «Обедневшая княжна поспешно обручилась с дознавателем Особого присутствия...»— нынче отвёл происшествию целую полосу.

Из заметки следовало, что некий офицер Особого присутствия, предположительно нетрезвый, учинил безобразие на народном гулянье. Опрокинул санки, сбил с ног несколько человек и покалечил ребёнка. Княжич Глеб Владимирович Черкасов, оказавшийся поблизости, бросился защищать детей и пострадал сам, получив удар магией в грудь.

Я перечитала дважды, чтобы убедиться, что мне не мерещится. Глеб Черкасов, который приказал десятилетнему мальчику перевеситься через перила, — защитник детей. Лисицын, который этого мальчика спасал, — пьяный дебошир.

«Биржевые ведомости» оказались сдержаннее, но суть была та же: неназванный офицер Присутствия, прискорбный инцидент, есть пострадавшие, ведётся разбирательство.

«Новое время» пошло дальше всех. Автор статьи цитировал неназванную даму, которая якобы видела, как «офицер в мундире с безумным видом гнался за молодым человеком по всему раскату и нанёс ему подлый удар в спину».

Зато другая половина газет — та, что была подконтрольна князю Юсупову — написала о нашей помолвке. Вновь. Собрали старые сплетни и придумали новые, добавили несколько ядовитых намеков, щедро приправили домыслами... Светская хроника бурлила: «скандальная пара», «бесприданница и дознаватель», «давно забытый род».

Я усмехнулась. Горько, но не без удовольствия.

Юсупов спустил с цепи своих газетных псов. Пока черкасовская половина кричала о горке, юсуповская раздувала помолвку и тем самым оттягивала внимание от ледяных горок. Потому что обывателю интереснее читать о скандальной свадьбе, чем о какой-то драке на Неве.

Старый князь играл в свою игру. И нас со Всеволодом использовал как фигуры.

Как использовал и несколько дней назад во время приема. Ведь тогда по горячим следам о помолвке написали все, и своих газетчиков князь придерживать не стал. Напротив, если воскресить в памяти статьи и вспомнить, кто и как писал, то выходило, что черкасовские обошлись с нами мягче юсуповских.

Весь день я просидела дома, как и обещала Всеволоду. После чтения газет и до обеда занималась с Вячеславом. Гувернёра у нас больше не было, и когда будет — бог весть. А брата нужно было учить, да и я хотела отвлечь его от мыслей о горке. По лицу видела, что думал он о случившемся непрестанно.

Вспомнила, чему учили меня, и взялась с ним сперва за арифметику, потом за чтение и письмо.

После легкого обеда я отпустила брата, но он предпочел остаться со мной в кабинете.

Сама, уже по выработанной привычке, приступила к упражнениям в родовом даре. И вновь почувствовала, что не хватало рядом партнера, чтобы научиться вливать силу постепенно и плавно, а не рывками, как вышло с Лисицыным, когда я не сумела сдержать себя. Кто знает, может, если бы сумела, то и удар вышел не таким сильным?.. И Лисицыну поменьше досталось бы.

О вечернем разговоре со Всеволодом я, конечно же, никому не рассказала. И даже Вячеславу не открыла, что очень скоро выйду замуж, и мы переедем в другой дом.

«Я не возьму у вас ничего, чего вы не дадите сами».

Его слова преследовали меня весь день. Словно кто-то выжег их клеймом на подкорке.

Я старалась отвлечься, но все равно возвращалась к ним. И ко взгляду, которым Всеволод смотрел на меня, когда говорил.

Обещание не брать — это ещё и признание, что хочет. Что думает об этом. Что представляет себе нашу совместную жизнь не только как уговор в кабинете за остывшим чаем.

А я? Представляла ли я?

Я закрыла глаза и честно попыталась. И тотчас вздрогнула, словно коснулась горячей печи.

Потому что стоило подумать о близости с мужчиной — с любым мужчиной, — и память услужливо подбрасывала другое. Чужие пальцы на запястьях. Шёпот «не шевелись». Постель, продавленная чужим весом. И потолок спальни, трещину на котором я выучила наизусть, потому что смотрела на неё часами, пока Глеб...

Нет.

Я резко распахнула глаза и заставила себя дышать на счет.

Всеволод — не Глеб. Я знала это. Знала разумом, но тело помнило другое.

До самого ужина я просидела в кабинете, то читая, то погружаясь в воспоминания. Вечер наступил незаметно, пусть каждый час и казался мне тягостным. А услышав, что дворецкий вышел в прихожую встречать гостя, я приободрилась. Несмотря ни на что, я очень надеялась на приятный ужин в компании Всеволода.

Но когда он вошел в гостиную один, мне хватило короткого взгляда на его лицо, чтобы понять: ужинать вместе нам не придется.

— Государь дал согласие на перенос присяги. Завтра утром, в загородной резиденции.

Я моргнула и бросила взгляд на часы, которые показывали семь часов.

— Завтра?

— Завтра. Вскоре отходит последний поезд. Нам нужно на вокзал. Собирайтесь, Александра Николаевна, — Всеволод понизил голос. — Возьмите с собой только необходимое. Мы вернемся на другой день.

— А венчание?

— Венчаться будем после присяги, уже в Петрограде.

Я механически кивнула. На шум в гостиную вышел и Вячеслав, и я услышала, как наверху дворецкий докладывал матушке, что прибыл жених ее дочери.

— Здравствуйте, Всеволод Кириллович, — брат слегка склонил голову.

— Вячеслав тоже едет с нами, — Ланской — после нашего разговора стало сложно называть его по этой фамилии — упредил мой вопрос.

— Куда еду?

— Идем, Вячеслав, наверх. Я тебе расскажу, — я положила ладонь ему на плечо, увлекая за собой.

На лестнице послышались негромкие шаги, и я поняла, что вот-вот в гостиную войдет матушка. Обернувшись, я бросила на Всеволода Кирилловича вопросительный взгляд. Он все понял верно.

— Ступайте, Александра Николаевна.

С мамой мы разминулись на лестнице. Если она и удивилась, то никак этого не показала и спустилась в гостиную. Возможно, была рада, что сумела остаться с женихом дочери наедине.

Я же вызвала нашу единственную горничную и, пока дожидалась ее, рассказала Вячеславу, куда и для чего мы едем.

— К Императору? — потрясенно выдохнул он. — А я токмо... только его портрет видал... видел. В кабинете у начальника.

— Приготовь, пожалуйста, свои вещи. Немного. Всеволод Кириллович сказал, что мы вернемся уже послезавтра.

Вместе с горничной я попыталась найти в своем скудном гардеробе приличествующее случаю платье, но поскольку заниматься заказом новой одежды мне было совершенно некогда, ничего не нашлось, и я велела сложить то, которое надевала на прием в честь помолвки. Оно было, конечно, бальным и для присяги не слишком подходило, но уж лучше оно, чем черная или серая шерсть.

Небольшой саквояж мы собрали быстро, управились за десять минут. Его забрал дворецкий, а я позвала Вячеслава, и вдвоем мы спустились в гостиную. Матушка сидела в кресле, выпрямив спину, и держала чашку с чаем на весу. Всеволод стоял у камина. По лицам обоих я заключила, что разговор у них вышел непростой, но подробностей выяснять не стала.

Увидев нас с Вячеславом и саквояж в руках дворецкого, матушка медленно опустила чашку на блюдце.

— Александра, — произнесла она напряженно. — Что это значит?

— Мы уезжаем, матушка. На два дня.

— Куда?

— По делам, о которых я пока не могу рассказать.

— На ночь глядя? — голос её стал выше. — С вещами? В сопровождении мужчины, который тебе даже не муж?

Вячеслав рядом со мной переступил с ноги на ногу. Я положила ему руку на плечо.

— Он мой жених, матушка.

— Жених! — княгиня Ирэн поднялась с кресла. Щёки её пылали. — Ты уезжаешь с мужчиной, ночью, не потрудившись даже поставить мать в известность! Ты хоть на мгновение подумала, как это будет выглядеть? Что скажут соседи? Что напишут в газетах?

— Соседи скажут всё, что захотят. А газеты и без того не молчат, если вы не заметили.

— Александра! Никуда ты не поедешь! Я этого не допущу! Мало того, что ты позволяешь чужим людям хозяйничать в доме, мало того, что родного дядю сдала в руки особистам, так теперь ещё и сбегаешь посреди ночи, бросив мать одну! Кого я воспитала, Господи...

Всеволод не дал мне ответить. Коротко кивнул дворецкому, и тот подхватил саквояж и вынес в прихожую, словно давно ждал от него приказа. А потом я почувствовала его ладонь на своей талии. Лёгкое, уверенное прикосновение.

Всеволод развернул меня к двери. Мягко, но так, что не подчиниться было невозможно.

— Доброго вечера, Ирэн Дмитриевна, — произнёс он, взглянув на нее через плечо. — Александра Николаевна вернётся послезавтра.

И вывел меня из гостиной, прежде чем матушка успела набрать воздуха для следующей тирады. Вячеслав шмыгнул за нами.

В спину мне ударило:

— Вот так, значит! Бросаешь мать! Бросаешь, как ненужную вещь! Ну, беги, беги к своему особисту! А когда он тебя тоже бросит — не приходи ко мне плакать!

— Почему она так говорит... — пробормотала я негромко. — Я с шести лет не приходила к ней плакать...

Ланской усмехнулся у меня над ухом и забрал у дворецкого мое пальто, и подал его мне. Расправил воротник на плечах и застегнул несколько крючков, глядя мне в глаза. Рядом Вячеслав тихим голосом просил Степана Андреевича позаботиться о котенке, и тот клятвенно обещал. А у меня во рту вдруг сделалось сухо, пришлось провести по губам кончиком языка.

Моргнув, Всеволод резко отвернулся и взял саквояж из рук дворецкого. Мы вышли на крыльцо. У ворот уже стоял закрытый экипаж, его окружало четверо верховых.

— Ого... — протянул брат, крутя головой.

Саквояж Ланской отдал кому-то из особистов и помог забраться мне в экипаж. Пропустил вперед Вячеслава и залез сам, сел напротив, и мы тронулись. И успели проехать совсем немного, я даже дух не смогла перевести, когда все вокруг застыло. Оборвался стук копыт, экипаж замер, покачнувшись, и даже пламя внутри стеклянного колпака перестало дрожать.

Дверца экипажа отворилась, и на подножку шагнул Оболенский.

— А до вас нынче не добраться, Александра Николаевна, — бросил он шутливо, но глаза у него не улыбались.

Глядели холодно и недовольно.

— Насилу успел. Пока беды не случилось.