Глава 39

В первую секунду я дернулась и взглянула на Всеволода. Он сидел напротив нас с Вячеславом, такой же неподвижный, как и мой брат.

— Зачем вы явились? — я повернулась к Оболенскому и услышала, как сипит мой голос. — Что вам от меня нужно? Опять будете душить?

Оболенский дёрнулся, как от пощёчины. Скулы его заострились, и на мгновение лицо утратило привычную учтивую маску, обнажив скрывающуюся под ней голую злость.

— За вами нужен глаз да глаз, Александра Николаевна, — процедил он. — Посмотрите, куда всё зашло в этот раз.

— В этот? — переспросила я медленно.

Оболенский осёкся и отвёл глаза. Часто забилась жилка у него на виске.

— Что значит «в этот раз»? — повторила я требовательно.

Он вдруг рассмеялся.

— Отчего вы так удивлены, Александра? Неужели вы думали, что это первая ваша попытка?

Кровь отхлынула от моего лица. Пальцы, которыми я держалась за сиденье, онемели.

— Третий раз, Александра. Вы проживаете свою жизнь в третий раз.

Я даже не заметила, что в какой-то момент перестала дышать. Просто вдруг обнаружила, что в груди закончился воздух, и она стиснута, словно кто-то зажал ее в тиски. В ушах зазвенело, и лицо Оболенского поплыло, превращаясь в пятно.

Третий раз.

Не второй шанс. Третий.

А я этого не помнила. Ничего не помнила.

— В первые два раза получилось скверно, — Оболенский заговорил буднично, почти равнодушно. — Вы вернулись без памяти и повторили все свои предыдущие ошибки. До единой, вот уж превратность судьбы.

С его губ сорвался смешок, и мне захотелось выцарапать ему лицо.

— Дважды вы выходили за Черкасова, Александра. И дважды он вас убивал. Стервец.

Я схватилась за стенку экипажа и вцепилась в обивку, потому что пол вдруг ушел из-под ног, хотя экипаж стоял неподвижно.

— Признаться, мне это надоело, — продолжал Оболенский, и тон его стал жёстче. — Два раза смотреть на одно и то же — довольно. Потому на третий раз я решил оставить вам память. Чтобы вы помнили замужество с Глебом и не повторили свою ошибку.

Он помолчал.

— И оказался прав. Замуж за Глеба вы не вышли. Молодец, Александра. Похвально.

Оболенский произнёс «молодец» так, как говорят с собакой, которая наконец принесла палку.

— Но вместо этого, — и голос его стал ледяным, — вы наделали таких глупостей, что мне впору начинать сначала. Связались с Присутствием! И, что хуже всего, подпустили к себе особиста настолько близко, что теперь вас невозможно от него отодрать, не покалечив обоих.

— Не смейте трогать Всеволода Кирилловича, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Оболенский замер. Посмотрел на меня пристально, и его губы растянулись в кривой ухмылке.

— Вот, — произнёс он. — Вот об этом я и говорю.

— Как вы смеете? — я подалась вперёд, чувствуя, что страх испарился, и на его место пришла ярость: белая, ослепляющая.

— Как вы смеете играть моей жизнью? Какое вы имели право отправлять меня назад? Стирать мне память?

— Александра...

— Три раза! Три раза вы заставляли меня проживать этот кошмар! И вы ещё смеете говорить, чтоянаделала глупостей?! Это вы — вы! — бросали меня к Черкасову, зная, чем это кончится!

— Я не бросал...

— Бросали! И дважды я умирала, а вы стояли и смотрели, как сейчас стоите и смотрите, и решаете, достаточно ли хорошо я на этот раз сыграла свою роль в вашем спектакле!

Оболенский оскалился. Учтивость слетела с него, как шелуха, и передо мной стоял совсем другой человек. Не светский знакомый, не загадочный покровитель. Зверь, которого загнали в угол.

— А какое право имел Юсупов?! — рявкнул он, и голос его ударил по стенкам экипажа. — Какое право он имел уничтожить мою семью?! Всё, чего я хотел, — вернуть как было. Исправить, что натворил князь. Мой род стерли с лица земли, потому что один старик решил, что ему так удобнее! Имявымарали.

Оболенский задыхался. Руки его тряслись, и он свирепо рванул воротник пальто, жадно глотая ледяной декабрьский воздух. Затем с силой провёл ладонью по лицу, будто пытался содрать с него что-то, а когда убрал руку, глаза его стали сухими и злыми.

— В последний раз, — заговорил он отрывисто, роняя слова, как камни, — я даже подкинул этому ублюдку Черкасову описание ритуала, который мог бы пробудить вашу магию.

Я похолодела.

— Целый год я мотался из столетия в столетие, восстанавливал его по крупицам... Но я не учёл, что Глеб — безумец и садист. Я думал, он пробудит дар у вас, и этого хватит, чтобы повернуть время вспять и спасти мою семью… Но Черкасов решил уничтожить Империю.

Слова повисли в застывшем воздухе. Тяжёлые, неподъёмные.

— Это вы, — прошипела я. — Это вы дали ему ритуал... Это из-за вас он пробудил дар Вячеслава и черпал из него силу, пока не выпил досуха. И щиты Юсупова, которые пали... Они пали из-за вас! Пали, потому что Черкасов напитался силой моего брата. Силой, которую вы ему вручили на блюдечке.

Я ударила его наотмашь открытой ладонью, вложив в удар всё, что кипело внутри. Пощёчина прозвучала в мёртвой тишине остановившегося мира так, будто треснуло стекло.

— Подлец, — выдохнула я. — Мерзавец. Ублюдок.

Оболенский не уклонился. Голова его мотнулась в сторону, и на белой скуле мгновенно вспух алый след от моих пальцев.

— Мне всё равно, чего вы от меня хотите. Слышите?! Я вам не помогу. Никогда. Ни за что. Я ненавижу вас. Всей душой ненавижу!

Оболенский медленно выпрямил голову. Поднял ладонь и приложил к горящей щеке. Потрогал, словно проверяя — настоящий ли след, настоящая ли боль. Потом убрал руку и посмотрел на меня.

И усмехнулся.

— О, — произнёс он. — Теперь я вижу, Александра, почему Глеб так к вам тянется.

Я занесла ладонь для второго удара, но остановила себя в последний миг. Нет. Больше я не коснусь этого человека. Даже чтобы ударить.

Оболенский проследил за моей рукой и хмыкнул.

— Видите ли, Александра, мой отец был величайшим магом своего поколения. А Юсупов был просто жадным, завистливым стариком. И он решил уничтожить отца, а ради этого не поскупился и выхлопотал приказ об уничтожении всех Оболенских... Но старик просчитался. Силы отца хватило, чтобы выбросить меня во временную петлю.... И он умер, а я — остался. Здесь, — Оболенский обвёл рукой замершую улицу. — Нигде. Не живой и не мёртвый. Не принадлежащий ни к одному миру.

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела бездонную, чёрную пустоту.

— И только ваш дар, Александра, способен мне помочь. А потому я не остановлюсь ни перед чем... И ваши смерти меня не трогают. Умрёте столько раз, сколько понадобится, пока я не добьюсь своего.

Он поправил перчатку.

— А этот эксперимент я признаю провалившимся. Особист, помолвка, Юсупов, горки... Нет. Слишком далеко зашло. Пора заканчивать.

И Оболенский потянулся ко мне. Он даже не торопился, был уверен, что я никуда не денусь. Я же отшатнулась и вжалась в стенку экипажа. Попыталась воспользоваться родовым даром, Покровом, но не вышло. Слишком мало я упражнялась; слишком напугана, взволнована и зла была я в тот миг…

— Ненавижу... — бросила я исступлённо, всматриваясь в бездну в глазах Оболенского.

И он ответил мне кривой, равнодушной улыбкой.

А в следующую секунду на меня упал Всеволод. Навалился всем телом, и его ладонь легла мне на шею, на голую кожу между воротником и ухом. От меня к нему хлынул дар, и Ланской ударил.

Боевая плеть, усиленная мной, врезалась в Оболенского, и того вышвырнуло из экипажа, как пушечное ядро. Дверца слетела с петель, и Оболенский пролетел сквозь неё, перекувырнулся в воздухе и рухнул на мостовую.

В тот же миг мир ожил.

Хлынули звуки. Экипаж дёрнулся и поехал, Вячеслав вздрогнул на сиденье и уставился на выломанную дверцу, приоткрыв рот.

А Ланской лежал на мне, и рука его всё ещё сжимала мою шею, и я чувствовала его бешеный пульс. Наши глаза встретились.

— И когда ты собиралась мне рассказать? — спросил он хрипло.