Глава 40

До вокзала мы ехали в абсолютной тишине. Благо оставалось совсем немного. Вячеслав спросил, что случилось с дверью, а я даже не знала, что ему ответить. Соврала что-то насчет ложной опасности и отменной реакции на нее Всеволода Кирилловича.

Брат мне не поверил ни на грош, и я не могла его в том винить.

Всеволод замолчал. После своего вопроса, так и повисшего между нами, он не сказал ни слова.

И я тоже не торопилась заговаривать.

В голове роилось так много мыслей, что я удивлялась, как они в нее помещаются... Я перебирала в памяти слова Оболенского и одновременно жалела и не жалела о сорвавшейся пощечине. Быть может, он сказал бы больше, сдержись я?.. Или следовало сразу его ударить и постараться вытолкать из экипажа взашей, чтобы Всеволод ничего не узнал? Да и как он узнал, неужто притворялся весь разговор?

В сердце тлела глупая надежда, что не весь... Что про два брака с Черкасовым он божьей милостью не услышал.

Николаевский вокзал гудел, несмотря на поздний час. Электрические фонари под высокими сводами заливали перрон белым светом, от которого резало глаза после темноты экипажа. Клубился пар над паровозами, носильщики катили тележки, где-то хрипло пробили часы.

Охрана окружила нас, едва мы ступили на мостовую. Всеволод провёл нас через вокзал быстрым шагом, минуя буфетную стойку, кассы и жандармский пост. Билеты уже были приготовлены. Проводник в форменной тужурке с медными пуговицами ждал у вагона первого класса.

Нам досталось семейное отделение: два смежных купе с раздвижной перегородкой. Проводник отворил дверь, и я шагнула внутрь, прошлась беглым взглядом по обитым бархатом стенам и мягким диванам, столику со скатертью и лампе с абажуром. На полу лежал ковер, на двери — закреплено зеркало в простой раме. Окна скрыты тяжелыми шторами.

Всеволод заглянул в соседнее купе, удостоверился, что перегородка между ними отодвигается, и кивнул.

— Вы с Вячеславом располагайтесь здесь. Я буду рядом.

Вячеслав забрался на диван, с любопытством осматриваясь. Проводник принёс чай в тяжёлых подстаканниках и удалился. Поезд дёрнулся, качнулся, и за окном медленно поплыл перрон. Потом пошли пригороды, потом и они кончились, и за стеклом осталась только ночь.

Вячеслав пил чай молча, обхватив стакан обеими ладонями. Потом поставил его на столик и посмотрел на меня.

— Саша, ты поссорилась с Всеволодом Кирилловичем?

— Нет, — ответила я. — С чего ты взял?

— Вы не разговариваете. Совсем. Даже не смотрите друг на друга.

— Мы не поссорились. Просто... нам нужно обсудить кое-что важное, а я не знаю, с чего начать.

Вячеслав серьезно кивнул.

— Начни с правды... В приюте всегда так было. Когда не знаешь, что сказать, говори правду. Хуже не будет. А если и будет, то хотя бы врать не придётся.

Я усмехнулась про себя. Как просто всё у детей. Даже у приютских. Говори правду, и хуже не будет.

А где она, правда? Которая из?

Что я прожила три жизни и помню только одну? Что Оболенский, которого отец вытолкнул во временную петлю за секунду до собственной гибели, обезумел от одиночества и мести, и он ничем не лучше Глеба, только одержим не мною, а призраком уничтоженного рода?

Или вот эта правда: что князь Юсупов некогда приказал стереть с лица земли целую семью? И что человека, которого он сломал, я нынче ударила по лицу в замершем экипаже?

Или та, другая правда, которую я носила в себе, как осколок стекла в лёгком: что в прошлой жизни я видела, как рушится всё. Как падают юсуповские щиты, как горит Петроград, как гибнут люди, которых я знала...

И что виною тому был ритуал, который Оболенский вручил Черкасову, а Черкасов провёл на моём брате.

И теперь я должна быть покорным орудием в руках безумца, который считает, что имеет право переписывать мою жизнь набело, потому что его собственную однажды вымарали?

Вот и скажи правду, Слава.

С какой начать?

Брат уснул через четверть часа. Свернулся на диване, подтянув колени к груди. Я накрыла его пледом и некоторое время сидела рядом, слушая ровное дыхание брата и стук колёс.

Потом встала и отодвинула перегородку между нашими купе. Всеволод сидел на диване, откинувшись к стенке, и смотрел в тёмное окно. Стакан с чаем стоял на столике, нетронутый, давно остывший. Лампу он убавил почти до темноты, и лицо его было наполовину в тени.

Я шагнула через порог, и он повернул голову.

— Нам надо поговорить, — сказала я.

Всеволод смотрел на меня. Лицо его в полутьме купе было неподвижным, и я не могла прочесть по нему ровным счётом ничего.

— Садитесь, Александра Николаевна, — произнёс он. — Я сберегу ваше время.

Он расстегнул верхнюю пуговицу мундира, запустил пальцы за воротник и снял с шеи тонкую цепочку. На ней висел небольшой амулет: тусклый, невзрачный, серебряный кругляш с едва различимой гравировкой. Всеволод положил его на столик между нами.

— Когда меня едва не убили, и я чудом остался жив, князь Юсупов пожаловал мне щит. Из собственной коллекции. Такие есть у полудюжины человек во всей Империи.

Я узнала амулет сразу же. Свет лампы скользнул по гравировке и высветил тончайший узор: переплетённые руны, выполненные рукой мастера, какого в нынешнем поколении уже не осталось.

В последний раз я видела такой же в доме Черкасовых. Оплавленный, почерневший, с трещиной, расколовшей его пополам. Мёртвый кусок серебра, в котором не осталось ни капли магии. Потому что сила Вячеслава, выпитая Глебом досуха, сожгла юсуповские щиты дотла.

— Щит защищает от любого магического воздействия, — продолжал Всеволод. — В том числе от воздействия на время.

— Вы всё слышали, — прошептала я.

— Всё. От первого слова и до последнего.

Я сглотнула. Подняла на него глаза.

— Что ж. Тем лучше. Стало быть, тайн между нами не осталось.

Всеволод дёрнул щекой.

— Я предпочёл бы услышать это от вас. А не подслушивать, притворяясь мебелью.

Некоторое время мы оба молчали. Стучали колёса. Покачивался вагон.

— Верно ли я понимаю, — заговорил Всеволод, и голос его обрёл ту ровную, собранную интонацию, с которой он вёл допросы, — что в экипаже был кто-то из Оболенских? Старший или младший княжич? На их батюшку по летам не тянет.

— Младший, — ответила я. — Михаил Андреевич.

Всеволод медленно выдохнул через нос.

— Давно вы знакомы?

Я фыркнула, и вышло горько.

— Он со мной, верно, давно, а я с ним встретилась лишь несколько недель назад. Впервые, когда на автомобиль поверенного напали. Тогда я еще не знала, кто этот человек... Да и подумала, что мне привиделось, будто он время остановил... Но потом он появился вновь. Я в тот день посещала банк, чтобы обсудить ссуду под залог имения.

— И вы никому о нем не рассказали.

— Да! Никому... — сперва я с вызовом вскинула взгляд, по после осеклась. — Никому не рассказала, потому что никому не доверяла.

Слова мои повисли в воздухе, и Всеволод медленно кивнул. А потом, не глядя на меня, произнёс.

— А я, Александра Николаевна?

— Что вы?

— Я тоже никто?

Голос у него был слишком ровный.

— Когда я ночевал в вашем доме, — продолжил Всеволод, — и пил ваш чай в людской — я был никто? Когда солгал Юсупову про Черкасова на приёме? Когда не вызвал мерзавца на дуэль, доверившись вам, посчитав ваш страх достаточной причиной? Когда, как дурак, рассказывал вам о дедовской земле за Уралом?..

— Всеволод Кириллович...

— Я не для упрёка спрашиваю, Александра Николаевна. Хочу понять. Где я в этой вашей таблице доверия?

И тогда я поняла, что любой мой ответ его ранит. Скажу «вы были не никто» — солгу, потому что я ему ничего не говорила. Скажу «вы были никто» — раню. Не знала, как ответить, и потому не ответила. Отвернулась к окну.

Всеволод выждал. Потом, поняв, что ответа не будет, коротко кивнул.

— Хорошо.

И продолжил расспрашивать меня, как ни в чём не бывало.

— То, что говорил княжич, это правда? Две ваших прошлых жизни? Сохранившаяся память в этой?

— Да... правда.

— Когда вы очнулись здесь, в этом мире?

— В день погребения отца.

— Выходит, дар вы свой нынче пробудили потому, что видела, как прошлый раз это сделал Глеб, но на Вячеславе и благодаря ритуалу, который передал ему Оболенский?

Всеволод договорил и растер виски. О, я его прекрасно понимала. Голова от таких мыслей болела нещадно.

— Да.

— Но почему Черкасов выбрал Вячеслава? Вы же тогда стали его женой.

— Не знаю, как было прежде, но в последний раз Глеб сперва пытался добиться, чтобы родовая магия пробудилась во мне... Не вышло. Он говорил, что я плохо стараюсь.

Я произнесла «плохо стараюсь» и увидела, как Всеволод стиснул челюсть.

— А спустя несколько лет нашего брака привел в дом Вячеслава и крепко привязал к себе. Мальчик был готов есть с его рук. Примерно тогда Глеб и обнаружил ритуал... Он хвастался, что раздобыл его благодаря своим исключительным способностям к ментальной магии, но я не думаю, что Оболенский солгал. Он каким-то образом подкинул свиток Глебу, вот и все. И Глеб провел ритуал с Вячеславом.

Я говорила, и слова выходили легче, чем я ожидала. Может быть, потому, что это были факты. Я столько раз прокручивала их в голове, что давно привыкла.

— Он мучил вас?

Едва ли он спрашивал ради ответа. Ответ он знал, ведь слышал, как Оболенский произнес «дважды он вас убивал».

Он спрашивал ради того, чтобы я смогла произнести вслух. Вытащить из тёмного угла, в котором я все это держала...

Но я не могла.

— Я не хочу об этом говорить.

— Хорошо, — произнёс он хрипло. — Вы не обязаны.

Он замолчал теперь надолго, и я, несмотря на сомнения, все же решилась прервать эту тишину.

— Всеволод Кириллович, а вы знаете что-нибудь про Оболенских?

Он медленно поднял на меня глаза.

— Что именно?

— Когда всё это случилось... с их семьёй. Мне было девять лет. Я уже потом, после возвращения, искала в библиотеке хоть какую-то заметку с подробностями... Но не нашла ничего.

— И не найдёте. Все документы по Оболенским изъяты из общего доступа и засекречены Высочайшим указом.

Всеволод провёл ладонью по лицу.

— Десять лет назад я был в Пскове. Никаких подробностей до нас не доходило.

— Совсем?

— Совсем.

— А князь Юсупов?

— За все эти годы я ни единого раза не слышал, чтобы он упомянул Оболенских.

— Значит, рассказ Оболенского может и не быть ложью…

— Полуправдой, — резко отозвался Всеволод. — Что куда коварнее лжи.

Я невольно отметила, что впервые за весь вечер он был резок. Даже когда упрекал меня недоверием, звучал скорее устало. Но за Юсупова заступился с жаром, который я видела у него, лишь когда из руки вылетала боевая плеть.

— Я служу князю Юсупову восемь лет, Александра Николаевна, — произнёс он негромко, и в голосе его проступила сталь. — Видел его в делах, гневе и усталости. Он расчётливый человек. Жёсткий. Жестокий. И, видит бог, не без греха. Но утверждать, что он отдал приказ стереть с лица земли целую семью — потому что так сказал безумец, играющий вашей жизнью, — это значит обесценить и его, и мою службу разом.

Всеволод помолчал. Посмотрел на лежащий между нами амулет, потом снова на меня.

— Я обязан этому человеку всем, Александра Николаевна. Когда мой дядя узнал о моём желании служить в Особом присутствии, он встал на дыбы и намеревался запретить мне это приказом главы рода — а такой приказ имеет силу закона, ослушаться я бы не смог...

Он усмехнулся без веселья.

— Не знаю, как князь Юсупов узнал об этом. Я ему не жаловался. Но он явился к дяде, и после их беседы дядя не сказал мне ни слова поперёк. Я поступил на службу. И служу с тех пор... И поэтому, прежде чем поверить, что он чудовище, мне нужно нечто большее, чем слова Оболенского-младшего.