Глава 41

Я догадывалась, что неспроста Юсупов столь сильно доверял Всеволоду, а тот был привязан к князю. По-настоящему, по-человечески привязан. Но не знала всего, а нынче в головоломку вернулся еще один недостающий кусок. Без вмешательства Юсупова Всеволод никогда бы не стал дознавателем, а этот путь для него, белой вороны в собственной семье, почти выродка, представлялся единственно верным и потому бесконечно важным. И Юсупов помог ему осуществить мечту, которую в нем зародил еще дед, впервые взяв на охоту...

Понятнее стало, почему накануне Всеволод так быстро, почти не задумываясь, согласился отказаться от своей фамилии и взять дедову. Он давно тяготился своим дядей.

Всеволод отлепился от спинки дивана, и я услышала тихий скрип бархата под его плечами. Он подался вперёд, опёрся локтями о колени, и в тесном купе вдруг сделалось ещё теснее. Расстояние между нами сократилось на пол-аршина, не больше, но я мгновенно почуяла это всем телом.

Газовый рожок горел тускло, и свет от него ложился на лицо Всеволода под углом, выхватывая то, что в обычное время оставалось в тени: тонкую складку у рта, проседь на виске, которой я прежде не замечала, и глаза. Карие, тёмные, в эту минуту почти чёрные, потому что зрачки расширились в полумраке.

— Александра Николаевна, вы прежде говорили об одной вещи, о которой я должен спросить.

И мне вдруг вспомнилось, как несколько часов назад в экипаже, когда боевая плеть выбила дверцу и вышвырнула Оболенского на мостовую, ладонь Всеволода лежала на моей шее, и под ней бурлила его собственная сила, он сказал, хрипло, выдохнув:

«И когда ты собиралась мне рассказать?»

«Ты», а не «вы». Сорвалось в горячке, когда магия ещё текла между нами, и кровь стучала в висках у обоих. А теперь — снова «Александра Николаевна». Как занавес опустили.

Будто и не было того короткого, оглушающего «ты», и не его ладони на моей шее, и того взгляда, в котором за одну секунду уместилось больше, чем во весь нынешний разговор.

Я моргнула, возвращаясь в купе.

— О какой?

— Вы сказали Оболенскому, что в прошлой жизни видели, как пали щиты князя Юсупова... Что было после?

Я открыла рот, чтобы ответить, и не смогла. Издала лишь жалкий писк, потому что слова не просто застряли в горле, на миг я утратила способность дышать.

Я заперла эти воспоминания в первый же день после возвращения и за прошедшие недели ни разу их не касалась.

— Я не знаю, с чего начать, — выдавила я наконец.

— Откуда хотите. Не обязательно по порядку.

Я сглотнула. Сжала кулаки и обнаружила, что пальцы у меня ледяные, хотя в купе было тепло, даже душно.

— Это случилось не сразу. Между тем, как Глеб провёл ритуал на Вячеславе, и тем, что случилось, прошло время... Глеб черпал из брата силу понемногу, как из колодца. А потом... потом был день. Обыкновенный день, когда раздался первый удар.

— Удар?

— Как будто землетрясение... Весь Петроград разом тряхнуло. Я выбежала на балкон, ожидая увидеть дым и что-нибудь страшное, но не увидела ничего. Ни одного разрушенного здания. Петроград стоял, как стоял. И небо было ясное. Только один раз тряхнуло — и тишина.

Я кивнула на серебряный амулет, лежавший между нами на столике.

— У Черкасовых был такой же амулет. Я нашла его в кабинете Глеба и увидела, что он почернел изнутри. Обуглился, словно его выжгли... Это и был тот удар. Черкасов своей магией, усиленной Вячеславом, разом смёл юсуповские щиты. Все амулеты, заставы и защиты, что князь годами выстраивал по стране, пали за день.

Я замолчала, чтобы перевести дыхание, и подняла на Всеволода взгляд. Он застыл. Только глубоко втянул носом воздух, словно готовился принять удар.

— Несколько часов спустя в Петрограде пошли слухи, что князя Юсупова больше нет.

Всеволод не шелохнулся.

— Его тело так и не нашли...

В купе было невыносимо душно. Я попыталась вдохнуть глубже, и не смогла.

— Что потом творилось в Петрограде, я сказать не могу. Глеб увёз меня в загородное имение ещё в первые дни, как только уничтожил щиты. Знаю только, что без защиты Государь и наследник погибли. Семью вроде бы успели увезти морем...

В повисшей в купе тишине я явственно услышала скрежет зубов.

— Потом появились... эти твари. Из-за того, что упали щиты, а Глеб разорвал что-то в самой ткани мира... Я не знаю, как это назвать правильно. Существа, которых не должно было быть. Словно сама преисподняя разверзлась под Петроградом и оттуда полезли те, кому прежде был заперт ход в наш мир...

Я перевела дыхание и продолжила тише:

— А следом пошло и другое. По всей стране, на всём материке. На Кавказе тряхнуло так, что часть гор обвалилась, и засыпало целые сёла. На дальневосточном побережье поднялась волна и обрушилась на город. В Сибири... в Сибири, говорили, перестал замерзать Енисей. Просто стоял незамёрзший до января, чёрный, как чернила, и над ним поднимался пар.

— Будто мир сам не понимал, куда ему деваться. Будто Глеб, разломав юсуповские щиты, разломал и то, что под ними держало порядок вещей. Я не знаю, как устроена эта магия и никогда не желала узнать. Но Всеволод Кириллович, это было повсюду. Не одна катастрофа, а сотня.

Я подняла на него глаза.

— А магов, которые могли бы с ними справиться, оставалось всё меньше... Почти не осталось. Так вернее сказать. Вскоре стало ясно, что Империи больше нет. Просто нет...

Я задохнулась, и слёзы потекли по щекам прежде, чем я смогла сказать что-либо еще.

Впрочем, прибавить мне было нечего, ведь вскоре Глеб меня убил.

Слёзы шли, шли и шли, и я уже не могла их сдержать. Я прижала ладони к глазам, и пальцы у меня были такими холодными, что я вздрогнула. И тогда я согнулась пополам, уткнулась лицом в колени, и плечи мои затряслись в беззвучных рыданиях. Грудь рвало изнутри, изо рта вырывались всхлипы вперемешку со стонами, и я не могла остановиться. Мне было не под силу.

Я не помнила, чтобы плакала так когда-нибудь. Ни в той жизни, когда мир рушился на моих глазах, ни здесь после возвращения. Никогда.

Я приучила себя не плакать, и это умение служило мне очень долго и очень хорошо.

Но сегодня не помогло даже оно.

Всеволод не сказал ни слова, но я почувствовала, как диван слегка прогнулся под его тяжестью, и в следующую секунду его руки обхватили меня. Не бережно за плечи, словно я была хрупкой вазой. Нет, он обнял меня всю, прижал к себе крепко-крепко, и кольцо из его рук оказалось таким плотным, что у меня воздух вышибло из груди. Я не могла пошевелиться.

Да и не хотела.

Я уткнулась лицом ему в грудь, в твёрдое сукно мундира. Туда, где было тепло, и пахло табаком. Неужто опять курил?..

Всеволод ничего не говорил. Только держал. Одной ладонью гладил по затылку, осторожно, как маленькую птицу, чтобы не задушить и не выпустить. Другой медленно вел по спине, от лопаток и ниже, затем возвращался и снова вел, возвращался и снова вел... И постепенно мои судорожные всхлипы сходили на нет. Учащенное дыхание замедлялось. Я уже не хватала ртом воздух, а дышала спокойнее и тише.

И слезы почти перестали течь.

Прошло, наверное, ещё несколько минут, прежде чем я отняла лицо от его груди. Я не торопилась садиться прямо, оставалась в кольце его рук, прижавшись виском к его плечу, и смотрела в сторону, в угол купе.

Сил отодвинуться не было.

— Всеволод Кириллович, — голос мой после слез больше походил на карканье вороны. — Вы должны понять, почему я молчала.

Ладонь его на моей спине остановилась.

— Сейчас мы должны понять, как действовать дальше, — сказал он. — Молчать о том, что вы видели, более невозможно. Рассказать все, как есть, — опасно для вас. Но и сидеть сложа руки я не могу. Не позволит ни совесть, ни присяга. И вам, Александра Николаевна, тоже не позволит.

— Я так надеялась, что если заберу Вячеслава из приюта пораньше, то смогу все предотвратить… — я тоскливо вздохнула. — Я ведь даже в акции решила вложиться, потому что знала, что в будущем они принесут мне состояние и позволят обеспечить семью. Все, что я хотела, — спокойной жизни для себя и брата.

Из груди вырвался некрасивый всхлип, и я зажала рот ладонью.

Всеволод чуть отстранился, чтобы я могла поднять на него взгляд, но рук с моих плеч не убрал.

— Кому много дано — с того много и спросят, Александра Николаевна. Так уж в этом мире устроено. Вам дана память о том, чего никто другой не помнит. Дан дар, какого нет ни у кого в Империи. Стало быть, и спрос с вас будет особый...

Я опустила глаза, но он подцепил пальцем мой подбородок и осторожно вернул моё лицо к своему.

— Но это не значит, что у вас не будет спокойной жизни. Всё ещё будет, Александра. Будут и акции ваши, и состояние, и Вячеслав, выросший живым и здоровым. Будет дом. Будут собственные дети, ежели бог даст. Просто сперва до этого придется дойти.