Глава 42

Прошло, наверное, ещё четверть часа, прежде чем я пришла в себя. Всеволод не убирал рук, и я не отстранялась. Сидела, прижавшись виском к его плечу, и слушала, как стучат колёса под полом, и как медленно, размеренно бьётся его сердце под моим ухом, и как мерно скользит его ладонь по моей спине — туда и обратно, туда и обратно.

И постепенно я успокоилась настолько, что снова смогла думать.

А думать предстояло о многом.

Видимо, мысль эта пришла нам обоим разом, потому что Всеволод перестал гладить меня по спине, и ладонь его замерла между лопатками. А спустя миг он и вовсе убрал руку и осторожно, но непреклонно отодвинулся от меня на другой край дивана.

— Александра Николаевна, мы скоро подъедем и нынче должны решить, как нам быть.

Я выпрямилась и провела ладонями по лицу. Даже представлять не хотелось, какими зареванными были мои щеки. Глаза, должно быть, припухли. Хоть снегом их потереть нужно, иначе к утру превратятся в узкие щелочки.

— Что мы скажем князю Юсупову? — осторожно произнесла я, не вполне доверяя голосу.

Но он прозвучал ровно, пусть и хрипло.

— Скрывать произошедшее в экипаже мы не станем, — твердо произнес Всеволод. — Охрана видела человека, упавшего на мостовую, как и выбитую дверцу. Оболенского преследовали, и пусть едва ли поймали, но к утру в Присутствии будет рапорт... И даже если бы не было охраны. Доложить князю — мой долг.

Я кивнула.

— Мы расскажем полуправду. Лгать Юсупову прямо я не стану. Стало быть, надо подать правду так, чтобы она оставалась правдой, но не открывала того, чего открывать нельзя.

— К примеру того, что я знала об Оболенском и молчала?

Всеволод встретил мой взгляд.

— И того, что вы видели падение Империи — и тоже молчали. Будет лучше, если князь никогда не узнает об этих двух вещах, Александра Николаевна.

— Вы полагаете, он может меня в чем-то обвинить? — спросила я тихо.

Всеволод Кириллович лишь неопределенно пожал плечами.

— Случиться может всякое, — ответил он довольно туманно. — Или вы не согласны и желали бы открыться князю?

Я дернула уголками губ, показав, что оценила насмешку. И медленно качнула головой.

— Мы скажем, что память вернулась к вам только сегодня. От потрясения из-за столкновения с Оболенским.

— Память?..

— Память о прошлой жизни. О том, что княжич Черкасов был вашим супругом. О ритуале, проведенном на Вячеславе. Обо всём, что вы рассказали мне нынче ночью. Вы не помнили этого до самого момента, как Оболенский шагнул в экипаж и остановил время. А когда увидели его и услышали его признания, память хлынула разом. Пронеслась снежной лавиной. Как иногда бывает с людьми после удара по голове или сильного потрясения. Целители подтвердят, что подобное случается.

Я задумалась. Версия и впрямь укладывалась.

Объясняла, отчего я молчала прежде, — да я и не знала ничего, помнить было нечего.

Объясняла, отчего знаю о ритуале — мне рассказал Оболенский в экипаже.

Объясняла даже мой обморок и слёзы — потрясение от вернувшегося разом груза двух жизней.

— Это правдоподобно, — согласилась я. — И прочно. До тех пор, пока...

— Пока Оболенского не поймают и не допросят, — закончил Всеволод. — Я знаю.

— Он ведь расскажет правду. Ему незачем будет щадить ни меня, ни вас. И тогда наша история рассыплется.

— Рассыплется.

— И что мы тогда будем делать?

Всеволод посмотрел на меня прямо, и в карих глазах его не было ни тени сомнения. Он всё это просчитал, пока я плакала.

— К тому времени, Александра Николаевна, — произнёс он негромко, — даст бог, у нас с вами будет новый род. Вы примете присягу нынче утром и войдёте в Собрание полноправной главой Вяземских. Сразу после этого мы обвенчаемся. А то, что соединили небеса, не под силу разделить смертному. У вас появится защита, а у нас будет несколько недель, чтобы вы вошли в полную силу и обуздали родовой дар. И самое главное — Государь успеет прочувствовать и понять, каково это, когда ему служит человек с кровью Вяземских. Усилитель при престоле. Такого не было очень, очень давно.

Я слушала и ловила себя на том, что не узнаю мужчину, сидящего со мной на диване.

Ещё минуту назад это был тот, кто стиснул меня в объятиях и гладил по спине, замедляя моё дыхание своим. Кто молчал, пока я выла ему в мундир. А теперь этого человека не было. Он исчез куда-то, и на смену ему пришел другой. Жёсткий. Собранный. Расчетливый.

Я поняла, что вижу теперь Всеволода с другой стороны. Не жениха. Не того, кто сжимал мои ледяные ладони в кабинете и говорил «не возьму у вас ничего». А человека, которого князь Юсупов восемь лет назад взял к себе на службу не напрасно. Который ловил преступников, допрашивал убийц, шагал под пули и магические удары. И, как я теперь видела, умел при необходимости стать таким же холодным, как лёд за окном.

— Всеволод Кириллович, — спросила я негромко. — Вы это всё успели обдумать, пока я плакала?

— Я особист, Александра Николаевна. У меня голова устроена именно так.

— А если присягу перенесут? Если что-то случится, и мы не успеем обвенчаться?

— Тогда станем действовать по обстоятельствам. И не загадывайте наперёд хуже. Это сейчас ни к чему.

В голосе его прозвучала такая твёрдость, что мои сомнения сами собой смолкли.

— И когда Оболенского наконец возьмут — а его возьмут, рано или поздно, потому что вечно прятаться нельзя даже тому, кто управляет временем, — и когда он начнёт говорить, и расскажет всё, что знает... вы будете уже не той молодой женщиной из обнищавшего дома, что нынче. Вы будете княгиней, главой рода, носительницей редкого дара, нужного престолу. Замужней. Защищённой. И слова безумца против всего этого окажутся пылью.

— Хорошо, — согласилась я. — Скажем, что память вернулась в экипаже.

Я помолчала и добавила тише, не глядя на него:

— Всеволод Кириллович, я ведь понимаю, чем вы рискуете. Восемь лет службы. Доверие князя... Если все пойдет не так, как мы надеемся, вас не пощадят. Я понимаю! И благодарна вам за...

— Александра Николаевна.

Голос его был негромким, но отчего-то я осеклась на полуслове.

— Не благодарите меня. Прошу.

Я подняла на него взгляд. Лицо его в полутьме купе было непроницаемым, но в линии рта я различила что-то похожее на досаду.

— Отчего?

Всеволод помедлил. Видимо, подбирал слова.

— Оттого, — произнёс он наконец, — что мужчине в моём положении это слово слышать неприятно. Будто я делаю вам одолжение и жду расплаты. А я не делаю. И не жду.

Он отвернулся и стал смотреть в окно, словно ничего не было. Я же почувствовала, как от щек отлила вся кровь. Он не говорил прямо, но некоторые мелочи были вполне однозначными, и...

— Поспите хоть часок, Александра Николаевна, — его слова перебили мои суетные мысли. — До резиденции уже недолго. А вам сегодня перед Государем стоять.

К станции мы подъехали уже на рассвете, когда небо только-только начало сереть. Я задремала под конец и проснулась оттого, что Всеволод тихо тронул меня за плечо.

— Подъезжаем, Александра Николаевна.

Я моргнула, пытаясь сообразить, где нахожусь, и в первое мгновение решила, что мы остановились посреди леса. За окном тянулись темные ели, и среди них я не увидела ничего, что напоминало бы фонарь или огонек. Только бесконечный снег, чёрные стволы и серое декабрьское небо. Поезд замедлял ход, выпускал пар, но я никак не могла понять, куда мы прибыли.

Потом из-за деревьев выступил небольшой павильон без вывески или таблички. Перрон был коротким, его едва хватило на два вагона.

— Где мы? — отчего-то шепотом спросила я.

— Императорский павильон, — так же тихо ответил Всеволод.

Вячеслав за моей спиной сонно завозился под пледом. Я тронула его за плечо.

— Слава, просыпайся. Приехали.

Он пробормотал что-то невнятное и открыл один глаз. Потом, уразумев, видимо, что мы и впрямь приехали, сел, потёр кулаками лицо и стал смотреть в окно с тем же оторопелым выражением, с каким смотрела я.

Проводник постучал в дверь купе и сообщил, что нас ожидают. Всеволод поднялся, помог нам собраться, накинул шинель, и мы вышли в коридор, а оттуда — на перрон.

Морозный воздух ударил в лицо. После духоты купе он показался почти сладким. Пахло снегом и хвоей. У ступеней павильона нас уже ждали две упряжки саней. Тут же стояли двое в обычной одежде, но с такой выправкой, что их служба угадывалась без труда.

Один шагнул к нам.

— Всеволод Кириллович, Александра Николаевна, прошу. Государь ожидает к восьми, у вас есть время отдохнуть и привести себя в порядок.

Мы расселись по саням. Кучер свистнул, лошади тронулись, и полозья заскрипели по плотно укатанному снегу.

Дорога шла через лес. Видно было, что её чистили каждый день. Ели смыкались над нами тёмным сводом, и спустя время в этой темноте я наконец различила огонек. Мы ехали, и желтый огонёк рос, превращался в окно, потом в несколько окон, потом — в целую анфиладу.

И тогда из-за поворота показался дворец, стоящий посреди заснеженного парка. Длинное двухэтажное здание с флигелями по бокам и сквозной колоннадой посередине. Никакого золота, никаких вычурностей.

В правом флигеле горели несколько окон.

— В нем живет Государь с семьёй, — тихо пояснил Всеволод, наклонившись.

Я смотрела на дворец и думала, что в прошлой жизни никогда здесь не была. Сюда, к Государю, в его настоящий дом, не пускали никого, кроме приближённых.

Сани свернули к боковому подъезду, где нас уже ждали лакеи в ливреях. Один из них подал мне руку и помог сойти. Другой подхватил Вячеслава.

А после Всеволод протянул мне локоть, и мы вошли во дворец.