Глава 43

Внутри дворца ко мне тотчас подошли две женщины в скромных тёмных платьях — горничные из штата Государыни, как я поняла позднее, — и без лишних слов увели в покои на втором этаже правого флигеля. Там для меня уже были приготовлены тёплая вода, чистые полотенца, шпильки и гребень. Меня умыли, помогли переодеться в лиловое платье и гладко, туго причесали, как принято для официальных аудиенций.

Зеркало показало мне женщину с припухшими веками и неестественно бледным лицом, но узнаваемую.

Лучшего после такой ночи ждать не приходилось.

Вячеслава забрали другие служащие. Накормить и переодеть, как мне коротко пояснили. Брат бросил на меня неуверенный взгляд через плечо, и я ободряюще кивнула: всё в порядке, иди.

После меня привели в кабинет. Голоса я различала еще в коридоре, а когда лакей открыл передо мной двери, внутри я увидела князя Юсупова и Всеволода.

Юсупов сидел за столом и держал в руках исписанный лист. Всеволод стоял перед ним, как стоят на докладе.

Я тихо опустилась в кресло у стены и стала слушать.

Всеволод рассказал то, о чём мы условились в поезде. Что нынче ночью, по дороге к вокзалу, на наш экипаж было совершено нападение. Что нападавшим оказался Михаил Андреевич Оболенский — княжич из рода, числящегося уничтоженным десятилетие назад. Что он остановил время и удерживал его, угрожая Александре Николаевне, и что только благодаря юсуповскому щиту самому Всеволоду удалось вырваться и ударить Оболенского. Что княжича выбросило из экипажа боевой плетью, и охрана пустилась в погоню. Что преследование, как явствует из донесений, успехом пока не увенчалось.

Юсупов слушал молча, изредка делая пометки на полях листа тонким серебряным карандашом. Лицо его было непроницаемым, и только пальцы едва заметно подрагивали.

Когда Всеволод дошёл до мотивов Оболенского, я внутренне напряглась, потому что начинался самый тонкий участок нашей лжи. Но Всеволод произнёс ровно то, что мы решили: Оболенский считает, что князь уничтожил его семью. Что жаждет мести. Что нашёл во мне инструмент, способный ему помочь, и ради этого подкинул князю Черкасову некий древний ритуал, с помощью которого Глеб намеревался обрушить юсуповские щиты.

— Ритуал? — переспросил князь негромко.

— Так точно, ваша светлость. По словам Оболенского, он, путешествуя сквозь время, собрал его по крупицам. Передал Черкасову, надеясь, что тот пробудит дар у княжны Вяземской и использует усиление против вас. Однако Черкасов решил применить ритуал иначе.

— Иначе?

— На младшем брате Александры Николаевны, ваша светлость.

Юсупов долго молчал. Потом медленно отложил карандаш и посмотрел на меня. Глаза у него были усталые и очень внимательные.

— Голубушка, — произнёс он наконец. — Вы это помните?

И я, как мы условились, ответила тихим, чуть дрожащим голосом:

— Помню, ваша светлость. Память вернулась в экипаже. Когда княжич Оболенский остановил время и заговорил, она хлынула разом. Я прежде ничего не знала об этом, а потом, в одну минуту, узнала всё.

Юсупов смотрел на меня. Я выдержала взгляд, потому что выдержать была обязана. Иначе вся наша ложь поползет по швам.

Князь не сразу заговорил. Сперва потёр висок, нахмурился и перевёл взгляд обратно на Всеволода.

— Стало быть, Михаил жив... — сказал он, и его слова не прозвучали вопросом.

И прибавил еще тише что-то уж совсем странное.

— Как он смог... так со своим младшим...

И покачал головой, прикрыв глаза. Я бросила быстрый взгляд на Всеволода, подумав, не стоит ли нынче спросить Юсупова про Оболенских. Что тогда случилось, за что их наказали?..

Впрочем, едва ли бы князь ответил правду. Да и момент, верно, был неподходящий.

Юсупов, справившись с собой, открыл глаза.

— Что ж, — произнёс он, и голос его прозвучал деловито. — Стало быть, у нас в Империи появился Оболенский. Будем разбираться.

Но на Всеволода больше не взглянул, а повернулся ко мне.

Я тем временем сидела в кресле у стены и старалась дышать ровно. Получалось плохо. Ладони в перчатках дрожали, и я то и дело ловила себя на том, что прижимаю их к коленям, чтобы скрыть волнение.

Даже не приходилось разыгрывать, волнения у меня было сколько угодно. А еще растерянности и страха.

И я знала, что Юсупов всё это видит. Его прозрачные глаза скользнули по мне один раз, другой, третий. Он наблюдал. И, видимо, картинка совпадала с его ожиданиями, потому что взгляд он от меня отвёл и обратил снова к Всеволоду.

— Сказал ли Оболенский, чего он хочет? В чём его план?

Всеволод помедлил.

— С вашего позволения, ваша светлость, — произнёс он, — я возьму на себя смелость поделиться догадкой.

— Делись.

— Я полагаю, Оболенский хочет спасти свою семью.

Юсупов поднял брови.

— Каким же образом?

— Я не знаю наверняка. Но он маг времени и способен, как мы поняли, не только остановить мгновение, но и вернуться в прошлое. Даже переменить его.

Юсупов медленно поставил локти на стол и сцепил пальцы перед собой. Лицо у него стало очень внимательным.

— Продолжай.

— Но в одиночку, я полагаю, он этого сделать не в силах. Иначе сделал бы давно, ещё в первый же год после гибели семьи. Если у него для этого было бы достаточно собственной магии, мы бы с вами нынче, ваша светлость, не сидели в этом кабинете и не разговаривали об уничтоженном роде.

— Здесь ты прав, — князь странно дернул щекой.

— Стало быть, своей силы ему недостаёт... И ему нужен усилитель. Александра Николаевна способна усилить любого мага многократно, и тогда Оболенский сможет... — Всеволод чуть помедлил, подбирая слова, — пробить ваши щиты, ваша светлость. Те, что вы поставили десять лет назад вокруг его семьи. Чтобы никто из Оболенских не сбежал во времени, когда за ними пришли.

В кабинете повисла такая тишина, что от нее зазвенело в ушах.

Юсупов сидел неподвижно. Глаза его, и без того светлые, сделались как два осколка зимнего льда: пустые, отражающие и не пропускающие внутрь ничего. Он смотрел на Всеволода долго, очень долго и не моргал.

И, наблюдая за ним из своего угла, я вдруг поняла, отчего восемь лет рядом с этим человеком невозможно служить, не привязавшись к нему намертво; и отчего восемь лет рядом с ним невозможно служить, не научившись его бояться.

— А откуда ты, душа моя, узнал про те щиты? — спросил князь мягко.

— Догадался, ваша светлость.

— Догадался, — повторил Юсупов задумчиво. — Это похвально, Всеволод Кириллович. Это правильно для дознавателя. Но я хочу услышать, как ты догадался.

— Если за домом Оболенских пришли с приказом уничтожить род, владеющий временной магией, то приходить надо было с защитой против побега во времени. Иначе приказ было бы не исполнить. Стало быть, кто-то поставил такие щиты, и, кроме вас, ваша светлость, в Империи сделать этого было некому.

Юсупов слушал, не отводя взгляда. И долго после того, как Всеволод замолчал, тоже не отводил.

Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Молодец, — сказал он наконец, и от этого «молодец» у меня под ложечкой свернулся холодный комок. — Хорошо рассуждаешь, Всеволод Кириллович. Я в тебе не ошибся.

Голос его остался прежним — мягким и отеческим. Но взгляд при этом не потеплел ни на йоту.

В дверь негромко постучали. Юсупов отвёл наконец взгляд от Всеволода, и я выдохнула, не сдержавшись. В кабинет вошел камердинер Государя.

— Ваша светлость, — он отвесил Юсупову лёгкий поклон. — Государь Император просит вас с гостями к нему.

Юсупов поднялся из-за стола и одёрнул сюртук.

— Что ж, идёмте. А с тобой, Всеволод Кириллович, и с вами, голубушка, мы продолжим этот разговор позднее. Многое ещё надлежит обсудить. Особенно то, что случилось с Империей в тот раз.

Он произнёс это спокойно, между прочим. И, не дожидаясь ответа, направился к двери.

Я поднялась из кресла. Всеволод оказался рядом и подал мне локоть, шепнув:

— Не бойтесь, Александра Николаевна.

Я посмотрела на него, и он ответил тем же ровным, твёрдым взглядом, каким смотрел в купе, когда раскладывал передо мной план до ночи венчания.

Нас повели. Сперва через длинную анфиладу, потом сквозь полукруглый зал с овальными окнами, выходящими в заснеженный парк, затем по узким коридорам и снова сквозь широкий зал.

Я шла, опираясь на локоть Всеволода, и старалась не сбиться с шага. Юсупов шёл впереди, рядом с камердинером, и что-то негромко говорил ему. Я не вслушивалась. Голова была заполнена другим.

Государя я видела вблизи лишь однажды. Когда меня в первый раз вывезли в свет и на балу представили императору в общей череде дебютанток. Вяземских тогда считали никем, и я стояла среди десятка молодых девиц, которые подходили к нему с поклоном и отходили обратно. Я была бледной девицей, обмиравшей от страха, толком даже не разглядевшей лица. Только запомнила, что рука у Государя сухая, тёплая и пахнет лавандовой водой. И всё.

И он, разумеется, меня не запомнил тоже. Не было повода.

А теперь я шла к нему вновь. И на этот раз я шла княгиней Вяземской, последней в роду, носительницей пробудившегося дара, невестой его особиста, женщиной, которая только что — по нашей со Всеволодом версии — обрела память о собственной прошлой жизни.

И на этот раз смотреть на меня он будет иначе. Это я понимала ещё до того, как мы переступили порог приёмной.