Глава 44

Приёмная Государя оказалась не парадным залом, какой я себе невольно рисовала. Небольшая комната, обшитая по стенам тёмно-зелёным шёлком, с двумя высокими окнами в заснеженный парк, была обставлена весьма просто: письменный стол, два кресла подле него, простой строгий ковёр на полу. Посредине комнаты стоял высокий пюпитр, на котором лежала тяжёлая толстая книга.

Родовая книга Империи, как я узнала позднее. Та самая, в которую последние пять столетий вписывали все клятвы боярских кланов.

Государь стоял у окна, спиной к нам, и смотрел в парк. Лица я не видела. Только высокую сухощавую фигуру в тёмном сюртуке без знаков различия, гладко зачёсанные волосы с проседью у висков и руки, заложенные за спину. Стоял он неподвижно, и в этой неподвижности было нечто такое, что я остановилась, едва переступив порог, и забыла, что должна делать дальше.

Всеволод чуть сжал мой локоть. Я опомнилась и опустилась в глубокий, придворный реверанс.

Государь обернулся.

Я увидела его и обомлела. Не от величия — от другого. Я успела познакомиться с князем Юсуповым, с его светлыми, прозрачными глазами, в которых не было жалости, и мягким голосом, который был холоднее льда, и знала, что он — страшный, могущественный человек. И думала даже, что страшнее него в Империи быть не может.

А теперь стало понятно, что может.

Государь был жёстче, это стало понятно по одному только взгляду. Рассеянно я подумала, что прежде на балу вокруг него, должно быть, стояли юсуповские щиты. Как преграда. И защита. Но не для него. А для нас, для гостей.

А нынче щитов не было, и потому заключенная в нем неподвижная, спокойная сила ударила во всю мощь.

Я вновь вспомнила дебютантский бал. Тогда Государь скользнул по мне взглядом и не задержался. Я была никем, и взгляд его сошёл с меня.

А теперь он смотрел на меня по-настоящему.

И, пожалуй, лучше бы не смотрел.

— Ваше Величество, — Юсупов отвесил неглубокий поклон и заговорил первым, потому как должен был формально представить нас. — Дозвольте представить вам княжну Александру Николаевну Вяземскую. И моего дознавателя, княжича Всеволода Кирилловича Ланского.

Государь повернулся к Ланскому и коротко кивнул ему. Не как чужому. Видно было, что слышал, и слышал не раз.

— Здравствуй, Всеволод Кириллович.

— Ваше Величество, — Ланской склонился.

И тогда серые глаза вновь перешли на меня. И задержались.

— Подойдите, Александра Николаевна.

Я выпрямилась и пошла.

Он молчал какое-то время.

— Империя давно не видела никого из Вяземских в полной силе, — произнёс император наконец. — Немало поколений сменилось. Я уж и не чаял, что доживу до того, как ваш род поднимется. А вот, поди ж ты, — поднялся.

Я не нашлась с ответом. Что отвечать на такое, я просто не знала.

— Это хорошо, — добавил он. — Хорошо, что вы есть. Сейчас увидим, какова ваша сила. Сейчас и узнаем, чего стоит Вяземская кровь после стольких лет молчания.

Он покосился на Юсупова.

— Дмитрий Павлович изложил мне суть прошедшей ночи. Подробности я выслушаю после присяги. Не мешаем одно с другим.

— Сначала — присяга, — согласно отозвался Юсупов.

И несмотря на мою собственную дрожь в коленях, которую я старательно подавляла, я не могла не отметить, что приятно было взглянуть на слегкаприсмиревшегокнязя.

Государь шагнул к пюпитру. Юсупов прошёл за ним и встал по правую руку, чуть позади. Всеволод Кириллович остался у двери.

Император склонился над книгой, перевернул несколько страниц. Сверху я увидела строчки, выведенные тёмными чернилами, многие из которых уже выцвели до бурого. Записи делались веками. История Империи лежала сейчас передо мной.

— Ваша будет здесь, — Государь указал пальцем на свободное место в конце. — Подле подписи вашего батюшки.

Я опустила глаза и увидела отцовскую подпись, а после нее шло бурое пятно: его кровь.

У меня перехватило горло.

— Александра Николаевна Вяземская, — произнёс Государь негромко, и его голос впервые с начала аудиенции зазвучал торжественно. — Готовы ли вы дать клятву крови и магии Императору Российскому, как давали её ваши предки от основания рода?

— Готова, Ваше Величество.

— Что обещаете вы Императору?

— Служить и защищать.

— Чем обещаете?

— Кровью и магией.

— На какой срок?

— До последнего вздоха.

— Что будет с вами, если нарушите?

— Потеряю дар. Потеряю жизнь. Потеряю имя.

Государь снял с правой руки тяжёлый перстень с тёмным камнем и положил его на книгу. Из ножен у пояса достал короткий золочёный стилет с белой костяной рукоятью.

— Дайте руку, княжна.

Я протянула правую руку. Государь взял мою ладонь и провёл лезвием по подушечке моего безымянного пальца.

Я почти не почувствовала боли. Только тонкое холодное жжение.

— Прижмите перстень.

Я наклонилась и прижала окровавленный палец к тёмному камню перстня. И поднесла руку к раскрытой странице.

— Распишитесь.

Я выводила буквы сразу под отцовской подписью и думала, что когда-нибудь, через век или два, это прочтёт другой Вяземский. Если будет ещё род к тому времени.

Как только я отложила перо, император положил свою прохладную, большую ладонь поверх моей.

Сперва я не почувствовала ничего и удивленно распахнула глаза, потому что прежде такого не бывало. Чужая магия отзывалась на меня всегда, как я отзывалась на нее. Но спустя несколько мгновений мне показалось, я ощутила... толчок. И сквозь его ладонь в меня прошло нечто. Не магия в ее обычном понимании, нет.

Что-то другое. Огромное, древнее. Как если бы где-то под землёй в самых её недрах лежал спящий зверь, и через руку императора я на одно мгновение коснулась его шкуры.

И тогда — потому что я была усилителем и иначе моё тело не умело — мой дар откликнулся. Не сильно, не во всю мощь. Я пыталась удержать его, но удержать полностью не смогла, и крошечная, едва различимая часть моей силы скользнула вперёд, к Государю, и…

... и вдруг я ощутила всю Империю.

От Государя через его ладонь расходились тончайшие, бессчётные нити. Они шли во все стороны: на север, на юг, на восток, на запад. Каждая вела к роду, давшему присягу. К Юсуповым, Ланским, Обуховым, Шереметевым, к десяткам и сотням других — к тем, кто стоял когда-то здесь же, у этого пюпитра.

И через эти нити шла сила. Не от Государя к родам, а через него. Сквозь него. Он был узлом. Точкой пересечения. Всё стекалось в него, и всё держалось благодаря ему.

Юсуповские щиты, опоясывающие Империю по границам, стояли на нём. Боевая плеть Всеволода, искрившая в его ладони, стояла на нём. Ментальное искусство Черкасовых черпало силу из него. Целители, дознаватели Особого присутствия, деревенские шептухи, огневики, стихийники, амулеты на шеях — всё это шло от одного корня.

От него. Сквозь него. К нему.

И тогда я наконец поняла, что произошло в той, прошлой моей жизни, когда Глеб смёл юсуповские щиты, а потом погиб Государь.

Узел был уничтожен, и все нити просто рассыпались.

— Вы поняли, — тихо произнёс император.

Он почувствовал, что я почувствовала. И, скорее всего, увидел через меня то же, что и я.

— Поняла, Ваше Величество, — прошептала я.

— Это хорошо, что поняли, — он медленно убрал свою ладонь с моей, и все закончилось. — Теперь будете знать, что охраняете. И почему.

Я хотела ответить и не смогла. Стояла перед ним, дрожа всем телом, и не могла произнести ни слова.

Государь между тем повернулся к Юсупову и сказал совершенно деловым, даже скучным тоном.

— Записываем, Дмитрий Павлович. Княгиня Александра Николаевна Вяземская принесла родовую присягу. Дар, как ты и докладывал, в ней пробудился полно и сильно. Я бы сказал — даже сильнее, чем ожидалось.

Император медленно повертел перстень в руке. Отчего-то он медлил и не надевал его обратно. Затем посмотрел на меня и жестом указал на одно из двух кресел.

— Садитесь, Александра Николаевна. У вас ночь была тяжёлая, и стоять вам сейчас ни к чему.

Я опустилась в кресло. Государь, однако, не заговорил тотчас. Помедлил. Потом повернулся к Ланскому.

— Подойди, Всеволод Кириллович.

Ланской шагнул вперёд.

— Прошение твоё о перемене фамилии я рассмотрел. Род твоего деда пресёкся по мужской линии, но кровь и сила живы в тебе. Восстановить старое — благое дело.

Я скосила глаза на Юсупова и поймала движение, которого, мне думается, он сам не желал бы показать. Тончайшая, едва заметная заминка. Удивление.

— Ваше Величество, — Юсупов мягко, со всей вежливостью подался вперёд, — простите, если осмелюсь. Не благоразумнее ли отложить сей вопрос на несколько дней? В общей суматохе нынешних обстоятельств...

— Не благоразумнее, — Государь даже не повернул головы к нему.

Юсупов молча поклонился. В руки он взял себя мгновенно.

— Указ о присвоении фамилии Демидов я подписал нынче утром, — продолжал Государь, обращаясь снова к Всеволоду. — Перед твоим приездом. Стало быть, нынче ты уже не Ланской, Всеволод Кириллович. Нынче ты — Демидов, как был твой дед. И, поскольку ты теперь глава восстановленного рода, тебе надлежит принести родовую присягу. Сейчас же. Покуда книга на пюпитре раскрыта, и Дмитрий Павлович при нас, и княгиня здесь.

Всеволод не шелохнулся.

— Слушаюсь, Ваше Величество, — сказал он ровно, шагнул к пюпитру и опустился на левое колено.

— Всеволод Кириллович Демидов, — произнёс Государь негромко. — Готов ли ты дать клятву крови и магии Императору Российскому, как давали её твои предки от основания рода?

— Готов, Ваше Величество.

— Что обещаешь Императору?

— Служить и защищать.

— Чем обещаешь?

— Кровью и магией.

— На какой срок?

— До последнего вздоха.

— Что будет с тобой, если нарушишь?

— Потеряю дар. Потеряю жизнь. Потеряю имя.

Дальше все было ровно так, как и у меня. С жадным вниманием я следила, как император положил свою ладонь поверх руки Всеволода. Верно, он ощутил совсем другое. Отличное от моего. Ведь магия у нас отличается.

Но я представляла, что именно он чувствовал, и от одной этой мысли по телу шли мурашки. Я увидела, как его плечи — даже сквозь сукно мундира — на мгновение напряглись, будто принимая что-то очень тяжёлое.

Государь убрал руку.

— Поднимайся, Всеволод Кириллович Демидов.

Как и со мной, Император велел князю Юсупову сделать запись о восстановлении рода.

Всеволод подошёл и встал рядом с моим креслом. Государь сел в кресло у стола. Юсупов остался стоять.

— А теперь рассказывайте, Александра Николаевна, — произнёс император. — Про Оболенского, Черкасовых и свою прошлую жизнь.