Глава 45

Врать Императору в глаза оказалось непросто. И страшно.

Я рассказала все, как мы условились со Всеволодом, и как он сам докладывал князю Юсупову часом ранее.

И пока я говорила, впервые задумалась о клятве, которую только что принесла. О том, что под ней понимается. До каких пределов она растягивается. Служить и защищать — это понятно в общих чертах: не предавать, не поднимать оружие, не торговать тайнами Империи.

Но я только что солгала Императору о минуте, когда ко мне вернулась память. По мелочи. По несущественному, кажется, обстоятельству.

Это нарушение присяги? Или ещё нет? А когда станет?

Где та грань, после которой пути назад уже нет, и я ощущу это собственной кровью, магией и жизнью? Сразу ли? Или потом, когда поздно будет исправлять?

Я не знала. И от этого ощущения — что я связана клятвой, границ которой не понимала, — мне и было страшно.

А ещё я подумала, что Всеволод был прав. Когда сказал в поезде, что лгать в этом разговоре нельзя. Что нужно рассказать всё, как было — кроме самой малости. Кроме части, которая касается моих собственных недель молчания.

Потому что под присягой соврать обо всём остальном я бы не смогла. Не позволила бы клятва.

Когда я дошла до того, как пали юсуповские щиты и в Петрограде начался хаос, у меня впервые дрогнул голос. Потому что напротив меня сидел император. Живой. С серыми глазами и седыми висками. И мне предстояло рассказать ему, как он погиб.

Точнее — то немногое, что я знала.

Я закончила рассказ и замолчала, пытаясь перевести дыхание.

Государь молчал недолго.

— Стало быть, — произнёс он наконец, — Глеб Владимирович стал князем Черкасовым.

— Стал, Ваше Величество.

— А что же случилось с его отцом? С князем Владимиром?

— В 1914 году, незадолго до начала всего, князь Владимир погиб.

— Сам погиб? — Государь едва заметно ухмыльнулся уголком рта.

— Нет, Ваше Величество. Глеб приложил руку.

Государь и Юсупов переглянулись.

— Подробностей я не знаю, — добавила я. — Глеб никогда не рассказывал, как именно он это сделал. И я не спрашивала, потому что было страшно. Но уже на другой день после смерти отца Глеб приказал звать себя князем.

А пока я говорила это вслух, у меня в голове появилась другая мысль, которой я не стала делиться. Глеб занял место отца, но не успел принести присягу. Сперва якобы выдерживал траур, затем начал отнекиваться сам. Говорил, что не время, что дела требуют сосредоточения. А потом стало не до присяги...

Я только сейчас связала все воедино.

Глеб был князем без клятвы. И потому он не чувствовал нитей. Не знал, что значит обрушить юсуповские щиты. Не знал, что уничтожает не одного человека, а разрывает саму ткань мироздания. Шёл вперёд слепо — и потому дошёл.

Император вновь надолго замолчал. Потом медленно произнес.

— А теперь, Александра Николаевна, расскажите мне ещё раз про Оболенского.

— Я уже...

— Знаю, что уже. С самого начала, прошу вас. Подробнее.

Я перевела дыхание и начала сызнова. Я рассказывала, и видела, что Государь слушает иначе, чем прежде. Гораздо внимательнее. Он не пропускал ни одной мелочи и, я полагала, отмечал в уме каждое слово.

И когда я дошла до того, как Оболенский заговорил со мной, и я к нему обратилась — Государь спросил.

— Откуда вы знаете, что его зовут Михаил?

Вопрос прозвучал так же ровно, как прозвучали предыдущие вопросы. Но я почувствовала, как у меня под ложечкой что-то неприятно сжалось.

И в эту самую секунду я ощутила мимолётное движение Всеволода.

Стало быть, опасное место.

И я нашлась с ответом тотчас, как будто и не думала вовсе. Слова сами легли в рот.

— В экипаже, Ваше Величество. Когда он сел напротив и заговорил, я воскликнула: «Кто вы такой?» И он сам мне ответил. «Михаил Оболенский». Назвался. С некоторой даже гордостью, я бы сказала.

Государь смотрел на меня внимательно. Юсупов за его креслом стоял неподвижно.

— И как же вы поняли, что он — княжич Оболенский, из того уничтоженного рода? — продолжил император. — Имя ведь распространённое. Михаилов в Империи нынче не один десяток.

— А он сам сказал, Ваше Величество, что является младшим княжичем Оболенским. И сказал, что давно его считали мёртвым, и напрасно.

— И вы сразу поверили?

— Не сразу. Но он мне показал, что владеет временной магией. А о таких способностях в Империи известно только об одном уничтоженном роде. И тогда я поняла, что он не лжёт.

Я отвечала без запинки. Я ступала по самому краю, но не сходила с него. И когда император кивнул, я с облегчением продолжила рассказ дальше, уделив особое внимание тому, как Всеволод благодаря юсуповскому щиту вырвался из временной петли и боевой плетью выбил негодяя на мостовую вместе с дверцей.

А Всеволод подле моего кресла стоял всё так же неподвижно. И я не могла поглядеть на него, и поблагодарить за то мимолётное движение, которое предупредило меня вовремя. И не знала даже, поняла ли я его правильно, или придумала сама себе.

— И что же Оболенскому надо? — спросил император, когда я вновь умолкла.

Юсупов чуть подался вперёд из-за его кресла.

— Ваше Величество, у Всеволода Кирилловича есть догадка на сей счёт. Он излагал её мне в кабинете часом ранее. Дозвольте теперь и вам.

Государь повернул голову к Лан... Демидову. Я тоже скосила глаза. Всеволод стоял подле моего кресла прямой и собранный, не выказывая ни малейшего волнения. Только лёгкое движение челюсти выдало, что внутренне он подбирается.

— Излагай, Всеволод Кириллович, — велел Государь.

И Всеволод изложил.

Слово в слово ту же мысль, какую развернул в кабинете перед Юсуповым. Что цель Михаила Оболенского — пробить щиты, которые поставлены вокруг его погибшей семьи. Чтобы кого-то из них вытащить из прошлого. Спасти.

Когда Всеволод замолчал, Император медленно покачал головой.

— Может быть и так, — произнёс он ровно. — А может быть и иначе. Может быть, ему вовсе не семья нужна, а месть. Тем, кто, по его разумению, его семью отнял. Это два разных мотива, и двигают они человеком по-разному.

Он поднялся с кресла и подошел к окну. Вздохнул — устало и тяжело, как не ожидаешь услышать от Императора.

— Дмитрий Павлович, что было десять лет назад, мы князю и княгине сейчас расскажем. Это их право знать нынче. Говори ты. Ты при том был. И помнишь лучше моего.

Императору не отказывают. Но Юсупов выглядел так, что было понятно: нынче он бы с удовольствием отказал.

— Андрей Оболенский был моим давним protégé, — начал он. — Я взял его в круг ещё мальчишкой, когда умер его отец, и более тридцати лет считал своим. Когда он женился, я был на венчании. Когда родились его сыновья, я держал их на руках... Это вам нужно знать прежде всего. Чтобы вы поняли, что говорить я буду не о чужом мне человеке, — и он окинул меня и Всеволода коротким, беглым взглядом.

— Оболенские обладают редкой магией, как вы и сами знаете. Сила эта при Андрее развилась до невиданного прежде. Он мог войти в собственное прошлое, в чужое прошлое, в события, в которых сам не участвовал. Это есть величайший дар и величайшая опасность сразу. Ткань мироздания не любит, когда её перешивают.

— Десять лет назад Андрей и его старший сын Дмитрий... — здесь голос его впервые дрогнул, и Юсупов замолчал на одно мгновение. — Дмитрий был хорошим юношей. Двадцати лет. Подавал большие надежды. Отец им гордился.

Снова молчание.

— Так вот. Андрей замыслил дело, о котором я могу сказать вам только в самых общих чертах. Подробности есть и останутся государственной тайной. К своим делам он привлек и старшего сына... Был издан указ об аресте, и я лично явился в их особняк, потому что думал, что мое присутствие убедит Андрея сдаться миром. Не вышло.

Он прочистил горло и коротко откашлялся, а я поймала себя на том, что все это время задерживала дыхание.

— Я поставил щиты против побега во времени, потому что иначе Андрей ушел бы... Как я уже сказал, я был уверен, что Андрей сдастся. Я и теперь думаю, что у меня были основания так полагать. Тридцать лет общего знакомства. Дети, которых я знал с пелёнок...

— Но он не сдался. Он сопротивлялся и втянул в это Дмитрия — мальчишку, который сам по себе, я полагаю, сложил бы оружие, если бы остался один... В какой-то момент Андрей понял, что проигрывает, и сделал то, чего я от него не ожидал. И за что нынче... — голос у него снова сорвался, и он впервые за весь рассказ опустил глаза, — нынче, может быть, и виню себя, и не виню. Сам уж не знаю.

— Андрей в одно мгновение, последним усилием вытолкнул Мишу во временную петлю. За секунду до того, как мы его настигли. Михаил исчез.