Глава 46

— Андрей в одно мгновение, последним усилием вытолкнул Мишу во временную петлю. За секунду до того, как мы его настигли. Михаил исчез.

Юсупов замолчал.

Я смотрела на него и не сразу поняла, что хочу спросить. А когда поняла — вопрос вырвался у меня сам, прежде чем я успела взвесить, уместно ли его задавать.

— Стало быть, вы знали, что он выжил?

Юсупов медленно поднял на меня глаза.

— Знал, Александра Николаевна.

Уже не «голубушка». Наверное, при императоре не решался. А может, по другой причине.

То, что крутилось у меня в голове — статьи в газетах, где говорилось о гибели всех Оболенских — князь, верно, прочитал в моих глазах. И заговорил об этом сам.

— Это было решением намеренным. Мы Михаила пытались искать, но найти не сумели. Сидеть и ждать с открытыми объявлениями о беглеце было нельзя. Если бы кто-нибудь из недругов Империи прознал, что один из Оболенских уцелел и носится по векам — нашлись бы желающие его выловить, пока мы не смогли. И сделать из него своё оружие. Поэтому мы объявили, что и Михаил погиб вместе со всеми. Если он мёртв — никто его и искать не будет. А мы тем временем — будем.

— И искали?

— Искали, — сказал Юсупов глуховато. — Десять лет. Всё, что у нас было по временной магии — задействовали. Всех, кто мог чуять следы во времени, подключали. Места, куда он мог уйти, перебирали по одному. Иногда чуяли — будто бы здесь был, недавно. Иногда — будто бы вон в том столетии. Но он всегда уходил раньше, чем мы успевали дотянуться. Он научился прятаться, Александра Николаевна. Лучше, чем умел в восемнадцать лет. Видимо, эта самая петля и научила.

— И он не знал, что вы его ищете?

— Знал, верно. Не мог не знать, отец сумел ему пошептать перед тем, как вытолкнул сына в ту самую петлю.

Юсупов помолчал.

— А когда лет восемь минуло, мы стали уж и сами полагать, что он, может, и впрямь сгинул. Что в петле такого срока живой человек не выдерживает. Что Михаил, верно, сгинул где-нибудь в чужом веке, в одиночестве. И мы перестали искать так усердно, как искали поначалу.

Он поднял на меня глаза, и в них появилось что-то новое — то ли горечь, то ли облегчение, я не могла различить.

— А он, оказывается, всё это время был жив. И ходил совсем рядом.

— Оказывается...

В кабинете воцарилось молчание. Я не знала, что говорить. Государь снова отвернулся к окну, и в этом его отвернутом лице было что-то такое, что прерывать тишину казалось неуместным.

И тогда заговорил Всеволод.

— Ваше Величество. Дозвольте вопрос.

Государь не сразу обернулся. Постоял ещё несколько мгновений у окна, словно собираясь с мыслями. Потом медленно кивнул.

— Спрашивай, Всеволод Кириллович.

— Я нынче смотрю на это дело глазами того, кому придётся противостоять Михаилу Оболенскому в ближайшие недели и месяцы. Знать врага я обязан настолько, насколько то возможно. Поэтому должен спросить: что именно совершил князь Андрей Оболенский, что был выдан указ о его аресте?

Юсупов глянул на Государя коротко, словно проверяя, можно ли ему отвечать. Государь не дал никакого знака. Только всё так же ровно смотрел на Всеволода.

— Князь Андрей не пытался убить меня. И не замышлял переворота. Магия, которой он связал себя присягой, не позволила бы ему так думать. Убила бы непременно прежде, чем мысль вызрела бы до решения.

Я невольно вспомнила, как несколько минут назад нити в моей собственной крови дрожали при каждом моём слове. И поняла: то же дрожание, только куда более грозное, удержало бы князя Оболенского, если бы он замыслил против императора.

— Стало быть, его умысел был иного свойства, — продолжал Государь. — Андрей задумал изменить кое-что в прошлом. Одно событие. Не самое крупное на первый взгляд. Но такое, после которого Империя пошла бы иначе. Совсем иначе. И тут, Всеволод Кириллович, не помогла бы и присяга. Присяга держит человека от прямых посягательств. А переписать прошлое — это не посягательство. Это иное действие. Магия его не считает изменой, пока не разорвалась ткань. А когда разорвалась — поздно уже спрашивать с человека.

— И вы рассудили, что та Империя, которая бы получилась, — хуже нынешней.

— Мы с Дмитрием Павловичем рассудили, что та Империя — была бы не нашей. Совсем не нашей. И что я сам, верно, не сидел бы на этом троне. И что многие из тех, кто нынче жив, — не родились бы, или родились бы иными...

Государь замолчал. Я почувствовала, что он сказал чуть больше, чем намеревался, и сам это понял. Потому следующие слова он произнес очень сухо.

— А подробности есть и останутся государственной тайной. Все, что нужно будет для дела, Дмитрий Павлович тебе расскажет.

И я поняла, что всё. С этой точки они не сдвинутся. Всеволод, кажется, понял то же самое, потому что коротко склонил голову и больше ничего не спрашивал.

Государь медленно отошёл от окна и снова сел в кресло. Помолчал, постукивая пальцем по подлокотнику. Потом перевёл взгляд на меня.

— Теперь о вас, княгиня Вяземская.

Я выпрямилась в кресле, насколько позволяло платье. Всеволод подле меня тоже подобрался.

— Дар у вас сильный. Я нынче ощутил его сам. Стало быть, и спрос с него будет особый. Тренировать его вам надлежит усердно, не откладывая, не жалея себя. В ближайшие месяцы он Империи может понадобиться, и я хотел бы быть уверен, что в нужную минуту вы им владеете, а не он вами.

— Хорошо, Ваше Величество.

— И ещё одно. Это уже не пожелание, а прямой приказ. Усиливать своей силой вы вправе только одного человека во всей Империи. Всеволода Кирилловича Демидова. Никого иного. И покуда не получите вы от меня иного распоряжения — усиление ваше принадлежит одному вашему мужу. И вам, разумеется.

Он сделал короткую паузу.

— Принимаете ли вы этот приказ, Александра Николаевна?

В тот же миг я почувствовала, как нити в моей крови вдруг сошлись и сдавили мне горло. Не больно. Но твёрдо. И я поняла, что сейчас, сию секунду, я не могу не ответить «да». А если бы попыталась ответить «нет» — то и горло у меня бы не разжалось.

— Да, Ваше Величество, — выдохнула я рвано.

И нити отпустили.

Всеволод подле меня не шелохнулся. Но я почувствовала, что он внимательно следил за моим лицом эту короткую секунду. И, кажется, понял, что произошло. И ещё что-то отметил для себя — не знаю что.

— Хорошо, — кивнул Государь. — По этому делу — всё.

Он помолчал.

— А теперь, я полагаю, можно и венчаться, — произнёс спокойно и усмехнулся уголком рта. — Тянуть не к чему. Присягу они оба принесли. Всеволод Кириллович вышел из рода дяди и стал главой Демидовых, что — между нами — давно следовало сделать. Препятствий к венчанию более никаких. Храм у нас здесь есть. Служитель готов и ждёт, я распорядился ещё нынче на рассвете. Восприемники и свидетели тоже найдутся. Час-другой — и дело сделано.

Он окинул нас всех ровным взглядом.

— Так-то надёжнее будет. Перед лицом тех угроз, что у нас нынче на столе, — пусть княгиня и Всеволод Кириллович вернутся в Петроград уже мужем и женой.

Всеволод подле моего кресла произнёс ровно:

— Хорошо, Ваше Величество.

И я — я тоже что-то произнесла, кажется, «как вам будет угодно», слова сами выскочили из меня, потому что отказывать Государю было нельзя. Но в эту минуту в голове у меня шевельнулась мысль, которая прежде не приходила.

Государь распоряжался нашими судьбами легко. Одним движением. По щелчку пальцев. Указ о фамилии — здесь. Приказ о даре — здесь. Венчание — нынче же. Всё, что мы с Всеволодом строили часами в купе поезда, всё, что обсуждали неделями, всё, что газеты раздували на первые полосы, — для Государя сейчас ничего не весило. Он просто решал. И решённое им сразу становилось так.

И мне вспомнились слова, которые сказал Всеволод в поезде. Кому много дано — с того много и спросится.

Из приёмной нас вывели не сразу. Государь ещё несколько минут отдавал распоряжения камердинеру и Юсупову. Потом всё стихло, и нас наконец отпустили — выйти в коридор и собраться.

Мы стояли в галерее у высокого окна, и кроме нас никого рядом не было. Всеволод смотрел в заснеженный парк за стеклом. Я смотрела на собственный безымянный палец.

Он первый нарушил молчание.

— Александра Николаевна.

— Да?

— Я вот сейчас сообразил. Получается, что я видел невесту в ночь перед свадьбой. И не один раз. И в самом непрезентабельном виде.

Я подняла на него глаза. Лицо у Всеволода было совершенно серьёзное. Только в уголке рта что-то едва заметно подрагивало.

И я неожиданно для себя хихикнула. Тихо, в кулак, чтобы не услышали из приёмной.

— А я вот сейчас сообразила, — отозвалась я в тон ему, — что нынче без приданого иду под венец. Так срочно, что и подвенечного платья у меня нет.

— Вот лиловое и сойдёт.

— Сойдёт.

— И матушки вашей тут нет, — добавил он задумчиво, — чтоб упасть в обморок над таким положением дел.

— И слава богу.

Всеволод усмехнулся уже открыто. И в эту короткую секунду я впервые за всё утро увидела его прежнего. Не дознавателя, не присягнувшего Государю Демидова, не человека, который сорок минут назад стоял подле моего кресла собранным до звона. А того Всеволода, который пил чай в моей людской и шутил с Игнатом.

— Что ж, Александра Николаевна. Идёмте венчаться.

Он подал мне локоть. Я положила пальцы ему под руку, и мы пошли. Спустя несколько шагов ладонь Всеволода, обтянутая в тонкую кожаную перчатку, спокойно легла поверх моей. И осталась там. Я прижалась к нему плотнее.

Дворцовая церковь стояла в торце парадной анфилады, отделённая от приёмных покоев небольшим переходом и крытой галереей. Через окна пробивались первые лучи низкого, декабрьского солнца. Я подумала, что это хорошая примета. Солнце зимой в Петрограде показывалось нечасто.

У входа в церковь нас ждали. Там стоял Вячеслав — кто-то распорядился привести его заранее. Смотрел он на нас встревоженными и одновременно счастливыми глазами. Дернулся ко мне, желая обнять, но вдруг остановился и лишь улыбнулся.

В шаге от него стоял Юсупов и ещё двое: мужчина и женщина, мне не знакомые. Князь коротко их представил, и я не запомнила имен тех, кто через несколько минут станет нашими восприемниками по воле императора.

После этого двери церкви распахнулись, и Всеволод повел меня вперед.