Глава 47

Обряд пошёл своим чередом, размеренный и привычный — мне ли не знать его наизусть. Над нашими головами держали тяжелые венцы, и звучали слова, которые я повторяла за служителем второй раз в жизни.

Об этом я думала почти все время. Кажется, Всеволод заметил. Бросил на меня короткий косой взгляд и едва заметно повёл уголком рта.

Когда дело было сделано, и служитель произнёс над нами последнее, я подняла глаза на Всеволода. Он смотрел на меня. И в карих его глазах было то самое, что я уже видела однажды — в купе, когда он положил между нами юсуповский амулет.

Он наклонился и коротко поцеловал меня в лоб у самой брови.

Из храма мы вышли молча. По сравнению с запахом ладана и свечного дыма воздух в галерее показался мне невероятно свежим.

Юсупов, Вячеслав и восприемники шли позади.

Всеволод чуть наклонился ко мне.

— Кольца наши остались в Петрограде.

— Остались.

— У меня там есть наследное. От матери.

— Хорошо.

К концу галереи нас догнал Юсупов. Я приготовилась к чему-то длинному и церемонному, но он только наклонил голову.

— Княгиня. Всеволод Кириллович. Поздравляю вас.

— Благодарю, Ваша светлость, — отозвался Всеволод.

— Благодарю, — повторила я.

И всё. Юсупов посмотрел на нас ещё секунду, словно собирался что-то прибавить, но не прибавил. Только чуть склонил голову вторично и отошёл. Я подумала, что у него, видимо, тоже нынче не нашлось слов сверх того, что положено по правилам.

Вячеслав подошёл следом. Он смотрел на меня снизу вверх и не очень понимал, что ему теперь говорить. В приюте таких случаев, я полагала, не бывало.

— Саша, ты теперь жена Всеволода Кирилловича? — спросил он, желая удостовериться.

— Жена, — согласилась я.

— Поздравляю.

— Спасибо, Слава.

Он переступил с ноги на ногу и поднял глаза на Всеволода. Тот опустил руку и легонько потрепал мальчика по затылку.

— Здравствуй, родственник, — сказал он негромко.

Вячеслав сглотнул и кивнул, не доверяя своему голосу.

Мы пошли дальше. У выхода из галереи я тихо спросила:

— Едем домой?

Всеволод хмыкнул.

— Нас ещё не отпускали.

Так оно и оказалось. Один из камердинеров встретил нас в коридоре, склонился и сказал, что Государь распорядился подать нам завтрак. Что лошади и поезд будут готовы позднее, во второй половине дня, и до того нам надлежит отдохнуть.

Нас отвели в небольшую комнату на втором этаже — простую, с одним окном на парк, столом у окна и двумя диванами по стенам. На столе уже было накрыто. Кофий, чай, белый хлеб, масло, варенье, холодная курица, варёные яйца, сыр.

Юсупова с нами не было, так что мы остались втроем. Первые минуты ели молча. Говорить я не могла, я столько за утро уже говорила, что исчерпала свой запас на неделю вперед. Всеволод тоже молчал. И только Вячеслав нарушал тишину за столом, спрашивая то про обряд, то про императора, то про сани, то про поезд.

Я смотрела на него, отвечала на бесконечный поток вопросов и тихо радовалась, что хоть у одного из нас троих сейчас всё в порядке.

Когда он насытился, то встал из-за стола и пошёл бродить по комнате, разглядывая обстановку. Потрогал занавес, заглянул за тяжёлую штору, посмотрел в окно, дотронулся пальцем до бронзового подсвечника на каминной полке, перевёл взгляд на картину над дверью. Любопытство брало своё.

Я повернулась к Всеволоду.

Сказать хотелось столько всего, но я не знала, с чего начать. Про венчание. Про присягу. Про нити в горле. Про то, что они знали, что младший княжич Оболенский выжил. Знали. А общественность нет. Про поступок князя Андрея Оболенского, после которого и был подписан приказ о его аресте...

Но всё это могло подождать до Петрограда.

А вот один вопрос — нет.

— Всеволод Кириллович, — произнесла я негромко, чтобы Вячеслав не услышал. — Прежде чем мы поедем обратно, нам с вами надо обсудить одно дело.

Всеволод не торопился отвечать. Вместо этого он выразительным взглядом обвел кабинет. Я поняла его почти мгновенно, и сама подозревала, что стены здесь могли слышать.

— Дело не терпит отлагательства, потому как понадобится подать прошение Государю, — добавила я и посмотрела ему в глаза.

Всеволод понял. Едва заметно кивнул и подобрался.

— Слушаю, Александра Николаевна.

Перед тем как заговорить, я коротко оглянулась на брата. Он стоял у окна спиной к нам и водил пальцем по морозному узору на стекле.

— Я хочу принять Вячеслава в род. Признать его сыном моего отца по закону. По всем правилам, через Собрание. Не как незаконнорождённого. Как полноценного Вяземского.

Всеволод поставил чашку на блюдце и внимательно на меня посмотрел.

— Слушаю.

— Я хочу, чтобы он стал Демидовым-Вяземским.

Я произнесла это и вдруг поняла, что мы ведь со Всеволодом так и не договорились, какой будет порядок наших с ним фамилий. Чья прежде, чья после. Демидов-Вяземский или Вяземский-Демидов.

До этого утра я полагала, что это вопрос непростой. А нынче выяснилось, что у меня внутри это давно решилось само. Демидов-Вяземский. Не наоборот.

Какая вообще разница, какая фамилия стоит первой, если мы с Всеволодом теперь одно. И Вячеслав в этом одном тоже будет.

Всеволод не сразу ответил. Я видела по его лицу, что он расслышал не только то, что я сказала про Вячеслава.

— Хорошо, — произнёс он наконец.

— Хорошо?

— Хорошо, Александра Николаевна.

И больше ничего не прибавил.

— А зачем Демидов-Вяземский? — спросил он погодя. — Я полагал, вы хотели вписать его в Вяземских.

— Хотела. Но нельзя делить род, Всеволод Кириллович. Если Слава будет просто Вяземским, выйдет, что у нас две ветви усилителей: мы с моими детьми по одной, он по другой. А Вяземских усилителей много быть не должно. Один дар на один род.

Он медленно кивнул.

— И второе. Я не могу оставить Славу без защиты. Если он один Вяземский — он мишень. А если Демидов-Вяземский, как мы с вами, — он не один.

Вячеслав у окна обернулся, услышав какое-то движение за нашим столом, и я тотчас сделала лицо обыкновенным. Но мальчик не подошёл, а снова повернулся к стеклу и стал смотреть в парк.

Всеволод дождался, пока он отвлечётся вновь, и заговорил тише прежнего.

— Александра Николаевна, а если лет через десять Слава вырастет и спросит, отчего так? Ведь он мог возглавить свой род. Имя у него отцовское, кровь Вяземская, дар может пробудиться. Что вы ему скажете?

Я задумалась.

Это был хороший вопрос. И, по правде сказать, я его себе ещё не задавала.

— Скажу как есть, — ответила я наконец. — Что в тот год, когда мы это решали, нам было неспокойно за него, неспокойно за самих себя, и за Империю. Что мы выбрали его защитить, а не оставить во главе пустого дома. И что если он на нас за это в обиде и захочет отдельный род, я первая стану хлопотать об этом перед Собранием.

Всеволод посмотрел мне в глаза.

— Постараемся сделать так, чтобы Слава не был на нас в обиде, — произнес он без малейшей усмешки.

Я только кивнула.

Мы едва успели закончить завтрак, когда в дверь негромко постучали. Камердинер — тот же, что приводил нас сюда — склонил голову на пороге.

— Государь просит, Всеволод Кириллович. Вас и Александру Николаевну.

Перехватив мой взгляд, Вячеслав подался чуть вперед.

— А я? — спросил он тихо, одними губами.

— А вас отведут в малую гостиную. Подождёте там сестру.

Брат вопросительно на меня посмотрел, и я кивнула. Камердинер увёл его, и в комнате остались мы вдвоём.

— Идёмте, — сказал Всеволод и подал мне руку.

Я положила пальцы ему под локоть. Мы пошли обратно тем же путём, каким пришли. По галерее, потом по узкому коридору и в приёмную.

Государь стоял у окна, как и в первый раз. И, как в первый раз, обернулся не сразу. Юсупова при нём уже не было.

— Подойдите, — произнёс он, не оборачиваясь.

Мы подошли. Император повернулся к нам, и взгляд его на секунду остановился на Всеволоде, потом на мне.

— Поздравляю вас, князь и княгиня Демидовы-Вяземские.

— Благодарим, Ваше Величество, — отозвался Всеволод.

— Благодарим, — повторила я ровно, хотя по груди прокатилась дрожь от того, как наши новые титулы прозвучали в устах императора.

Впервые прозвучали.

Государь предложил нам сесть и сам устроился в кресле напротив.

— Распоряжения такие, — начал он без обиняков. — По делу Оболенского, Всеволод Кириллович, тебя я ставлю старшим. Решения принимаешь сам. Дмитрию Павловичу докладываешь, как полагается, но без его согласия ход не задерживай. Если в ходе дела понадобится моё слово — пишешь напрямую, не через Присутствие. Государев приказ ты можешь получить в любое время дня и ночи.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— Княгиня.

Я подобралась.

— Из Петрограда вам не выезжать. Никуда, пока я не разрешу. Дар тренируйте. Усердно, не жалея.

— Хорошо, Ваше Величество.

— Венчание ваше открытое в Петрограде состоится в ближайшие дни. Это для общества и для газет. Свет должен увидеть вас обоих под венцом — мужем и женой. Я пришлю кого-нибудь из своих ближних, чтобы стоял за вас на церемонии. Имя назову завтра.

— Хорошо, Ваше Величество.

— И последнее. То, что вы оба нынче утром услышали в моём кабинете про Оболенских — об этом ни одна душа от вас не узнает.

Государь договорил и чуть откинулся в кресле, провёл ладонью по лицу. Я увидела, что он тоже устал — не меньше нас. Но спустя мгновение он встал, показав, что аудиенция окончена.

— Сани уже ждут вас во дворе, — сказал он.

Мы тоже поднялись. Я опустилась в реверанс, Всеволод склонил голову. И уже когда мы повернулись к двери, голос Государя прозвучал ещё раз.

— Александра Николаевна.

Я обернулась.

Император смотрел на меня совершенно спокойно, безо всякого выражения.

— Учитесь врать. У вас покуда не очень получается.

А затем отвернулся; камердинер уже открыл дверь, и задерживаться я не могла. Но все равно застыла на месте, глядя императору в спину.

Всеволод осторожно тронул меня за локоть и потянул. Я опомнилась и пошла к двери, и только в коридоре, когда створки за нами закрылись, я выдохнула.

— Слышали? — шепнула я.

— Слышал.

— И что это значит?

Всеволод покосился на меня и едва заметно усмехнулся.

— Это значит, Александра Николаевна, что нам нынче несказанно повезло.