Глава 49

Всеволод вернулся уже глубоким вечером. С котенком. Вячеслав, правда, к тому моменту уже заснул, потому я тихо принесла к нему в спальню Нагана и устроила в ногах. Проснется утром и порадуется.

Выглядел Всеволод так, что впору было ставить под сомнение его собственные слова об умении противостоять соперникам куда более опасным, чем моя матушка, княгиня Ирэн.

Я встречала его в прихожей одна. Тимофей Иванович удалился к себе часом ранее, предварительно пожелав мне доброй ночи. Это было странно, ведь Всеволод, наверное, вернется голодным, а слуги уже разошлись по спальням, но не менять же в первый день порядок, который сложился здесь задолго до меня?

Он стряхивал в прихожей снежинки с шинели, скользя по мне уставшим и удивленным взглядом.

— Вы еще не спите... — не то сказал, не то спросил.

— Я вас ждала.

Я подумала: чего вилять. Незачем придумывать предлоги вроде того, что не спалось, или волновалась за матушку, или ещё что. Сказала как есть.

Всеволод посмотрел на меня странно. Не сразу нашёлся, кажется, что ответить.

— Александра Николаевна, — заговорил он чуть скованно. — Я готов говорить. О чём угодно. Только сперва я бы что-нибудь поел.

Дождавшись моего кивка, он повесил шинель и прошел мимо меня. Я двинулась вместе с ним — не знаю, зачем. Просто за компанию. Мы миновали коридор, тёмную столовую и дошли до кухни. Внутри горела одна свеча на столе и было тепло от ещё не остывшей плиты.

Всеволод знал, где что лежит. Открыл буфет, достал тарелку. Снял с верхней полки полотенце, прикрывавшее остатки сегодняшнего: холодное мясо, ломоть жёлтого сыра, четверть хлеба. Из ледника в углу вытащил масло и один соленый огурчик.

Всё это он сложил на тарелку. Было видно, что давно привык так есть поздними вечерами.

Я смотрела на это и хмурилась.

— Всеволод Кириллович, всухомятку вообще-то неполезно.

Он хмыкнул.

— Александра Николаевна, я и гвозди могу переварить.

— Гвозди?..

— В Пскове мы с Игнатом жили на бутербродах и крепком чае, — он отрезал ломоть хлеба, положил сверху мясо, ничуть не торопясь. — Денщика у нас не было, кухарки тоже. Готовить никто из нас не умел. Раз решили испечь блины — на праздник, как у людей. Игнат где-то достал муку, я где-то яйца, поставили сковородку. Первый блин получился не комом, а чёрным, как сапог, и припекся намертво. Мы его два дня отскребали и выкинули потом вместе со сковородкой.

Я неожиданно для себя улыбнулась. По-настоящему улыбнулась — первый раз за весь нынешний бесконечный день. У меня даже какая-то мышца на щеке дрогнула. Отвыкла, наверное.

Всеволод поднял свой бутерброд, но прежде чем откусить, протянул мне.

— Будете?

Я качнула головой.

— Спасибо, нет. Я с Вячеславом ужинала.

Очень хотелось добавить «нормально, горячим», но я себя пересилила. Вместо этого, чтобы не смущать, пока Всеволод ел, подошла ближе к столу, взяла кусочек сыра и откусила. Он оказался хороший, с лёгкой остринкой.

И мы стояли вдвоём в полутёмной кухне — он жевал свой бутерброд, я отщипывала по крошке от сыра, — и в эту минуту мне на одно мгновение показалось, что мы давно уже так делаем. Что это наша сотая поздняя ночь на этой кухне, а не первая.

Закончив есть, Всеволод убрал тарелку и нож, чтобы кухарка утром могла помыть. Вытер углы рта и обернулся ко мне.

— Поговорим?

— Поговорим.

Мы вышли из кухни и пошли в гостиную. Тимофей Иванович, уходя, оставил там натопленный камин и одну зажжённую лампу под зелёным абажуром на низком столике.

В гостиной стояли два кресла у камина и диван между ними, обращённый к огню. Я двинулась было к одному из кресел, но Всеволод вдруг — то ли нечаянно, то ли намеренно, я так и не поняла — опустился на диван и поглядел на меня снизу вверх. И в этом взгляде было безмолвное приглашение.

Я секунду помедлила. Потом подошла и села с ним рядом. Не вплотную, конечно, но и не на противоположном конце. На расстоянии ладони, не больше.

— Думаете, Государь понял, что я лгала об Оболенском? — я начала с вопроса, который занозой сидел во мне с секунды, как я его услышала.

Всеволод ответил мне длинным вздохом.

— Вы держались отлично...

Он начал с утешения, и я поняла, что попала в яблочко.

— Но соврать Государю не смог бы, верно, и сам князь Юсупов.

— Но он ничего не сказал... и даже не наказал.

Я обхватила локти ладонями и прижала их к ребрам.

— Александра, в ваших жилах течет сила, которой больше в Империи ни у кого нет, — Всеволод растер ладонями лицо. — И Государь это знает. И если он считал вашу ложь, то точно так же считал и правду. И, верно, решил, что, соврав в малом, вы не утаили главного. А главное это — планы Черкасовых, падение щитов Юсупова, смерть самого Императора.

Я посмотрела на огонь. Полено в камине вздохнуло, рассыпалось золой.

— Едва ли я получила карт-бланш на дальнейшую ложь.

— Почему же? — он мягко усмехнулся. — Он велел вам учиться.

Я кивнула.

— Думаете, Юсупов догадался?

Всеволод пожал плечами, а затем сделал лёгкое движение — будто хотел положить ладонь на спинку дивана за мной. Я заметила краем глаза. И сама не знаю, как, но дёрнулась.

Он остановил руку на полпути и опустил её обратно на колено. И продолжил, как ни в чем не бывало.

— Не думаю. На самом деле, вы были очень убедительны. Я бы взял вас дознавателем после такого экзамена.

— Да... были учителя.

Я была все еще расстроена тем, что глупо вздрогнула от простого движения руки собственного мужа, и поэтому ляпнула что-то куда хуже.

И почувствовала это позвоночником, когда гостиная застыла в очень холодной тишине.

Я зажмурилась.

Все лучше и лучше, Саша.

Самое время вспомнить предыдущие свои браки и предыдущего мужа.

Как будто хоть один человек в этой гостиной мог такое забыть.

Тишина длилась дольше, чем я могла её выносить. Несколько секунд — а казалось, что минуты. Я слышала, как трещит полено в камине, как тикают часы в коридоре и как у меня самой стучит в висках.

Всеволод не пошевелился. Он, кажется, нарочно не делал ни одного движения, чтобы не подкинуть мне ещё больше неловкости.

А потом сказал, спокойно и ровно, безо всякого нажима.

— И потом, даже если князь Юсупов догадался, то ему не с руки вас обвинять. Ведь выходит, что Михаила Оболенского он упустил. Раз они объявили о гибели всего рода, то сильно рассчитывали поймать младшего княжича до того, как обман вскроется. Но князь не справился, и лучшим для него нынче будет не выяснять, как долго вы на самом деле знакомы с Михаилом, а его схватить.

Я открыла глаза и благодарно дернула уголками губ, потому что слов у меня нынче на это не нашлось бы.

— Вы знали о его дружбе с Андреем Оболенским? — откашлявшись, спросила я тихо.

— Нет, конечно. И о том, что они знали, что княжич жив, — тоже, — Всеволод скривился.

— Об этом я и не спрашивала.

— Я сам решил сказать. Чтобы между нами не было недомолвок.

И во второй раз за короткий вечер я почувствовала к нему жгучую благодарность. За то, что он не сказал «больше не было».

— Я полагаю, у нас есть несколько дней, прежде чем Михаил попытается снова. Может быть, неделя. Он не будет торопиться, потому что один просчёт у него уже вышел — нынче ночью. Второго он себе не позволит.

Я сделала глубокий вдох и заставила пальцы на локтях разжаться.

— Или же он взбесится и захочет покончить со всем этим как можно быстрее, — возразила я.

— Справедливо.

— У вас амулет с собой?

— Конечно. Ношу его не снимая.

Лицо Всеволода сделалось очень задумчивым и сосредоточенным. Как прошлой ночью в поезде, когда он размышлял, как нам преподнести правду об Оболенском.

— Знаете, что по-настоящему худо? — заговорил он, впервые за все время после неловкости с рукой повернувшись и заглянув мне в глаза. — Что мы не знаем, действует ли на вас способность Михаила останавливать время. Или же прежде он свой дар укрощал, чтобы с вами поговорить.

Я встретила его взгляд своими широко распахнутыми глазами. Прежде, если эта мысль и приходила мне в голову, то исчезала, вытесненная сотней других. Но нынче так легко отмахнуться от нее уже не получалось.

— Стало быть, — медленно произнесла я, — если она на меня действует, то Михаил в следующий раз меня и заморозит...

— Именно. И поэтому, Александра, амулет должны носить вы.

Я подняла на него глаза.

— Я?..

Всеволод уже расстегнул верхние пуговицы мундира и принялся за сорочку. Затем оттянул воротник, чтобы вытащить цепочку и отдать амулет мне.

Я поняла мгновенно. И — тоже мгновенно — потянулась к нему обеими руками и обхватила его запястье, чтобы остановить.

— Не надо.

— Александра...

— Не надо, — я держала его запястье и чувствовала под пальцами пульс. — Если вы замрете, а я нет, я все равно ничего не смогу сделать Оболенскому. А если я замру, а вы — нет, то хотя бы сможете выкинуть его из кареты.

Всеволод посмотрел на мои пальцы, обвившие его запястье. Потом на меня. И в эту секунду до меня вдруг дошло, насколько мы близко. Теперь между нами не было и половины ладони. Я слышала, как он дышит. Видела, как у него у виска бьётся жилка.

Мундир и сорочка были расстегнуты, и в треугольнике, открывавшемся у его горла, виднелась тонкая цепочка амулета и белая кожа. Шея, начало ключицы и маленький шрам у основания горла, который я прежде не замечала.

Я сглотнула.

— Вы носите амулет. А я буду тренировать Покров. Это... старинная техника Вяземских. Она отражает чужую магию, усиливая ее настолько, что та обращается против того, кто напал. Если я научусь, то смогу бить всех врагов их же оружием, — сказала я тихо.

— Пока вы научитесь, пройдут недели, — он покачал головой. — Михаил вернется и вернется за вами. Не за мной. Я ему не нужен, только если встану у него на пути к вам. Но целить он будет в вас. И мне щит нужен меньше, чем вам.

— А если он ударит в вас?

— Не ударит. Я ему неинтересен.

— А если ему станет интересно?

— Тогда я выкручусь, как смогу. Я не первый день в этом ремесле.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня. И мои руки всё ещё лежали на его запястьях, и я не отпускала их — потому что знала: отпущу, и он расстегнёт цепочку, и амулет окажется на мне.

— Вам амулет Юсупов дал после того, как вас едва не убили. Вам защита нужна не меньше, чем мне, — я говорила, но голос звучал как-то жалко.

— Мы что же, будем нынче мериться, кого сильнее убить хотят? — усмехнулся он без малейшего веселья и повел руками, осторожно высвобождаясь из моей хватки. — Амулет носить будете вы. Я ваш муж, я старший дознаватель и боевой маг. Это я должен вас защищать.

В голосе у него прозвучало что-то, заставившее меня замолчать.

Я опустила пальцы. Всеволод не прибавил больше ни слова. Просто поднял руки, расстегнул застёжку цепочки на затылке и снял амулет.

И, прежде чем я успела сообразить, что делать — то ли подставить шею, то ли наклонить голову, то ли отшатнуться, — он подался ко мне и сам перекинул цепочку через мою голову.

Цепочка легла поверх причёски. Поверх темных волос, которые к ночи уже едва держались в прически. Всеволод опустил руки, потянул цепочку вниз, на шею, и тёплое серебро коснулось моей кожи. А потом он стал убирать пряди.

Тёмные пряди, которые цепочка прихватила, ложась. Прядь за прядью. Очень осторожно. Он подцеплял каждую двумя пальцами, вытаскивал из-под цепочки и опускал мне за спину. И снова — следующую. И снова. И снова.

Я не дышала.

И сидела перед ним совершенно неподвижно, потому что любое моё движение нарушило бы то, что нынче делал он. А он делал что-то очень тихое и очень сосредоточенное.

Прядей было много. Цепочка длинная, и волосы у меня тоже не короткие. И Всеволод не торопился. Прядь за прядью. Минуту. Две. Три.

Тёплые пальцы едва касались кожи затылка. Порой задерживаясь чуть дольше, чем требовалось, чтобы аккуратно поддеть очередную тонкую тёмную ниточку волос и опустить её мне на спину.

В голове у меня не было ни одной мысли. Там было пусто и звонко.

Когда Всеволод вытащил последнюю прядь, он не отстранился сразу. Подержал еще секунду ладони у меня на затылке и только потом убрал.

Я наконец вдохнула.

— Спасибо...

— Носите его, — голос у Всеволода был непривычно глуховатый. — Не снимайте. Даже ночью.

— Не сниму.

Я опустила глаза в свои сложенные на коленях руки.

— Поздно уже, — сказал Всеволод после короткого молчания. — Пора спать, Александра. Завтра ещё поговорим.

— Поговорим.

Он поднялся первым. Я поднялась следом.

Идти наверх вдвоём в одну сторону — по той же лестнице, к смежным дверям спален — после всего этого было странно. Но Всеволод повёл себя так, словно ничего необычного нет. Поднялся, пропустил меня вперёд, на втором этаже довёл до моей двери, остановился у своей.

— Доброй ночи, Александра.

— Доброй ночи.

Цепочка с амулетом холодила мне ключицу. Я толкнула дверь в свою комнату и закрыла её за собой.

И простояла в темноте, прислонившись к ней спиной, ещё минуты три.

Спала я недолго, и снилось мне что-то неприятное. Очнулась оттого, что в дверь постучали.

— Александра Николаевна, — голос Тимофея Ивановича приглушённо доносился из коридора. — Простите за беспокойство. Срочное послание. Просили передать вам и Всеволоду Кирилловичу разом, лично в руки.

Я села на кровати, накинула халат, который вечером бросила прямо на пол. Голова была мутная, но слово «срочное» выгнало остатки сна за минуту.

— Сейчас.

Всеволод уже стоял в коридоре, когда я вышла: в брюках, в наскоро надетой сорочке, ещё не застёгнутой до конца. Волосы у него были мокрые на висках. Видимо, успел плеснуть водой в лицо. Он держал в руках конверт с темно-красной восковой печатью, в которой я узнала печать Родового собрания. На скулах у него ходили желваки.

— Что там?

— Черкасовы потребовали внеочередного заседания Собрания, — сказал он и протянул мне листок. — Сегодня, в одиннадцать.

Часы в гостиной как раз пробили семь.