Глава 50

— Что им нужно? Они узнали о венчании?

Спустя четверть часа я спустилась в столовую, где Тимофей Иванович уже накрывал на стол. По пути вниз я заглянула в комнату Вячеслава: он мирно, глубоко спал. А вот котенок выскользнул в коридор и отправился вместе со мной. А теперь он завтракал в людской.

Я успела умыться и переодеться в домашнее платье, даже волосы переплела. Всеволод Кириллович тоже сидел за столом по-домашнему. Без сюртука и с закатанными по локоть рукавами. Самая верхняя пуговица на рубашке была расстегнута, и в небольшом вырезе, как и ночью, виднелась шея. За столом никто не подавал, и Всеволод ухаживал за мной и одновременно клал еду на свою тарелку. Его руки — жилистые предплечья, крепкие запястья — мелькали у меня перед глазами. Никогда прежде я не задумывалась, что руки мужчины могут быть такими красивыми.

Лучше бы думала о Черкасовых, Саша.

Критично осмотрев мою тарелку, Всеволод положил мне еще одну булочку и подвинул масленку. Подумав, поставил рядом со мной и варенье.

— Ешьте, Александра.

Кажется, отчество осталось в ночном кабинете, когда он надевал мне амулет на шею.

— А что до Черкасовых… Везде у них свои люди. Мы с вами сперва на станцию прибыли, потом в санях ехали, потом к Государю по дворцу шли. Коли доложил кто Черкасовым в то утро, то как раз могли за сутки и успеть.

Он помолчал и хмыкнул.

— Но что они хотят?

Я опустила взгляд в тарелку: четыре булочки, буженина, которую Всеволод ел ночью, сыр, яйца, три соленых огурчика, в отдельной вазочке — творог и жирная деревенская сметана.

Этим можно было бы накормить десятерых Александр.

Я разрезала первую и намазала мягким маслом.

— А если Оболенский отправился к ним? Он ведь знает Глеба... по моим прошлым жизням, — вновь заговорила я, поскольку Всеволод молчал.

Он пил свой невообразимо горький черный кофий и смотрел поверх моей головы куда-то в окно. Снаружи еще даже не рассвело.

— Князь Юсупов накануне должен был отправить всем членам Родового собрания весть о том, что создан наш новый род. Он мог придержать ее немного, но не отправить — не мог. А к обеду выйдут и газеты с новостью, — сказал Всеволод и, отправив в рот кусок буженины, принялся жевать.

Я смотрела, как по его челюсти ходили мышцы. Несмотря на новости, от завтрака он, кажется, получал удовольствие.

— Потому всем все уже или известно, или вскоре станет известно... А Черкасовы могут хотеть чего угодно: оспорить помолвку, оспорить создание рода, обвинить нас в чем-нибудь.

Договорив, он укоризненно покосился на мою тарелку.

— Вам надо поесть, Александра. День нынче будет ужасным, и силы вам понадобятся. Для Черкасовых сейчас самое время выложить на стол все, что они скрывали прежде: ту вашу записку после бала, долг вашей матушки и иное, что найдется.

— Мне после ваших слов кусок в горло не полезет, — пробормотала я.

— Напрасно, — Всеволод хмыкнул. — Меня вот служба научила двум вещам. Засыпать мгновенно, как только подвернется случай. И есть впрок.

А я вот получила кошмары, бессонницу и всякое отсутствие аппетита. Но Всеволод был прав. Потому я заставила себя доесть одну булочку и принялась за вторую.

— Очень хорошо, — тотчас произнес Всеволод. — И мяса побольше берите, вам на пользу пойдет.

Некоторое время мы ели молча.

— А что до Оболенского, то здесь предсказать невозможно. Мог пойти, мог нет. Он, я думаю, нынче в том состоянии духа, когда и принимаются самые безумные и самые опасные решения. На Собрание ему не попасть никак. Там и прежде всегда стояли самые мощные щиты князя. Сегодня же они будут вдвое сильней.

— Вы совсем не волнуетесь? — спросила я, не сдержавшись, искоса наблюдая, как быстро исчезает еда из его тарелки.

Всеволод поднял голову и посмотрел мне в глаза.

— Прежде, когда я был Ланским, я беспокоился гораздо сильнее. Потому что все за меня решал дядя, а чтобы пойти против его воли, приходилось прибегать к моей службе. А теперь никто за меня не решает, а сам я отвечаю только за вас. И, знаете, Александра, я действительно ни о чем не волнуюсь.

И пока я молчала, осознавая его слова, Всеволод отодвинул опустевшую тарелку и потянулся за чашкой.

— Вы доедайте и пойдем вниз.

— Куда — вниз?

— Упражняться будем. Вам Государь велел дар тренировать, а вчера вы мне про Покров рассказали, и я думаю, его следует тренировать прежде дара.

— Но как же мы будем его тренировать? Для Покрова, как говорится в записях, нужно очистить разум, выпустить все мысли, расслабиться и почувствовать, как дар окутывает тело...

Всеволод очень внимательно слушал меня и кивал, но в уголках его губ и морщинках у глаз пряталась усмешка.

— Да, про боевую плеть я тоже что-то такое читал. Но дед меня по-другому учил.

— М?.. — спросила я с опаской.

— Своей по двору гонял. Чтобы я защищаться начал.

Не сдержавшись, я фыркнула.

— Надеюсь, Всеволод, меня вы не будете по подвалу гонять.

Сказала и сглотнула, замолчав, потому что прозвучало как-то... вроде и прилично, а вроде и с вызовом.

— Не буду, — отозвался он совершенно серьезно, затем щелкнул пальцами, и я вдруг почувствовала, как меня что-то невидимое слабо-слабо ужалило в запястье.

— Ай! — воскликнула я от неожиданности, потому что боли не было совсем.

— Вот так и будем тренироваться, — заключил Всеволод.

— Вы и так умеете? — удивилась я.

— Я по-всякому умею. Вы тоже научитесь, когда начнете дар контролировать. Сможете выбирать, как усилить, насколько. Государь прав, сделать это следует как можно быстрее. Потому что когда вы меня усиливаете, Александра, я свою силу контролировать уже не могу. За нас двоих ее должны контролировать вы.

Я кивнула и немного помолчала. Затем спросила осторожно:

— А к Собранию мы не будем готовиться?

— А что к нему готовиться? — Всеволод пожал плечами. — Время еще есть, выедем заранее, с князем Юсуповым переговорим. А гадать, что хотят Черкасовы — занятие неблагодарное и вредное, я бы сказал. Так что идемте вниз.

Пока мы спускались, Всеволод рассказал, что подвал у него защищен тем же плетением, что и в Присутствии. И сам дом тоже защищен, даже надежнее, чем городской особняк Вяземских. Но Вячеслава они с собой возьмут все равно. Не на само Собрание, но в здании будут юсуповские щиты, и Оболенский их пробить не сможет, а потому брата можно будет оставить где-нибудь с охраной.

Я шла за ним, кивала и радовалась, что он идет спиной ко мне и не видит моего лица. Почему-то хотелось плакать. За одно только утро мужчина, что вел меня по лестнице, успел столько всего нужного решить за меня. Что переживать перед Собранием смысла нет. Что лучше пойдем тренировать Покров. Что брата возьмем с собой и устроим где-нибудь под охраной. Даже что на завтрак мне лучше съесть четыре булочки, а не одну.

А мне оставалось только соглашаться. И не думать, как уберечь Славу, как выкроить время на тренировки, как я встречу обоих Черкасовых...

Следующий час мы посвятили тренировкам, и я узнала, что дар Всеволода умеет не только принимать форму плети и жалить, словно оса. Он мог и уколоть слабо, будто иголкой. И обдать порывом холодного воздуха. И выпустить искорку, похожую на ту, что срывалась с пламени в камине.

И от всего этого я должна была закрываться Покровом. Получалось не очень. И с удивлением я поняла, что порывы ветра отвлекали меня даже больше, чем легкие уколы.

Под конец я устала так, словно провела на ногах весь день. Устала и разозлилась, что было только на пользу. На лбу и висках выступила легкая испарина. Выбившиеся из прически прядки закучерявились и падали на глаза. Я дула на них и пыталась смахнуть, но они никак не хотели лежать аккуратно и снова падали. Я снова дула. Злилась... Пока Всеволод не остановил тренировку, не подошел ко мне и не заколол поверх пробора, вытащив одну шпильку из пучка.

Внимательно поглядев на меня и сверив время, он кивнул.

— Довольно на сегодня, не считаете?

Я не считала, потому что у меня ничего так и не получилось. Наверное, раздражение проступило у меня на лице, потому что Всеволод усмехнулся.

— Вы умница, Александра. Хорошо поработали. И не отступили, а ведь ощущения были неприятными.

Я махнула рукой.

— Пустяки. Уколы отвлекали, а не делали больно.

— Как и должно быть.

— А ваш дед, — неожиданно даже для себя заговорила я, склонив голову к правому плечу и глядя на Всеволода снизу вверх, — тоже слабым покалыванием вас тренировал?

— Мой дед, — в тон ответил Всеволод, и его голос смягчился, а взгляд потеплел, — однажды загнал меня на середину пруда, а потом еще в воде пытался достать. Магии ведь все равно, она сквозь воду проходит, как нож сквозь масло.

— И вы после этого научились?

— Нет, — он снова усмехнулся. — Научился я к зиме. Все лето и половину осени в пруду проторчал, а потом матушка приехала и пригрозила деду, что заберет меня. И тогда мы перешли в пустой флигель.