Глава 51

После тренировки я поднялась к себе, плеснула в лицо холодной воды, переплела волосы заново и надела то самое лиловое платье, в котором венчалась накануне. Других выходных у меня здесь покуда не водилось.

Заглянула к Вячеславу. Объяснила, что нынче нам ехать в Таврический дворец, на Родовое собрание. Что вызвали нас Черкасовы — род, у которого к нашему есть вопросы. Что мы со Всеволодом будем на самом заседании, а его, Славу, оставят в комнате при дворце, под охраной и юсуповскими щитами. И что выходить оттуда нельзя, пока мы не вернёмся.

Брат молча кивнул и начал собираться.

Внизу Тимофей Иванович уже доложил, что экипаж подан. Я ждала Всеволода в прихожей и услышала его шаги по лестнице раньше, чем увидела.

Прежде он был при мне в самом разном виде — усталый, с расстёгнутым воротником, в наскоро надетой сорочке. А нынче спускался при полной форме, и таким мужа я ещё не видела.

Тёмно-зелёный мундир сидел на нём так, будто его шили вчера. Высокий стоячий воротник с серебряным шитьём по краю, медные пуговицы, ремень, сабля в чёрных ножнах на боку. На груди слева крепился небольшой знак Особого присутствия. Лицо ровное, собранное, и в нем не осталось ничего от человека, который ночью жевал на кухне бутерброд и рассказывал про сгоревший блин.

Я смотрела на него и молчала. Сказать было нечего, а то, что хотелось сказать, говорить не следовало.

— Что-то не так? — он приподнял бровь.

— Всё так.

Всеволод надел перчатки, скользнул взглядом по моей шее — проверил амулет. И я тоже невольно тронула ключицу. Цепочка была на месте.

Мы вышли на крыльцо, подождали Славу и сели в экипаж. Следом за нами поехал еще один, с охраной.

Всеволод всю дорогу молчал, глядел в своё окно. Я в своё. Вячеслав тоже притих, пригрелся возле моего бока. И только когда впереди показался длинный Таврический дворец, тишина в экипаже была нарушена.

— Слава, — Всеволод повернулся к мальчику и заговорил взрослым голосом без сюсюканья. — Слушай меня внимательно. Сейчас приедем во дворец, и тебя проводят в отдельную комнату. Туда же тебе попозже принесут поесть.

Вячеслав кивнул.

— У дверей встанет охрана. Это люди князя Юсупова, им можно доверять. Без их позволения из комнаты не выходишь. Понадобится — спрашиваешь у них, они проводят. Сам по дворцу не гуляешь. Понял?

— Понял.

— Если кто-то чужой попытается войти, или ты почувствуешь неладное, кричи. Громко кричи и зови меня. Или Александру.

— А вы услышите? — Вячеслав недоверчиво поднял на него глаза. — Вы же на заседании будете, мне Саша сказала.

— Услышу, — Всеволод сказал это так, что я и сама поверила сразу. — За тебя я спокоен ровно настолько, насколько ты будешь сидеть смирно. Мы с Александрой закончим свои дела и заберём тебя. Может, к обеду, может, чуть позже. Но заберём непременно. Договорились?

— Договорились, — серьёзно ответил брат.

— И последнее. — Всеволод чуть наклонился к нему. — Если вдруг что-то пойдёт не так и придётся выбирать, бежать или спрятаться, ты должен прятаться. И не геройствуй. Геройствовать — моя работа. Твоя работа — быть целым. Это самое важное.

Вячеслав сглотнул и кивнул ещё раз.

— А ежели всё сделаешь как надо, — прибавил Всеволод уже мягче, и в уголке губ у него мелькнула улыбка, — то нынче вечером сходим есть мороженое. Знаю одно место на Невском, где подают такое, какого ты в приюте и вообразить не мог. Пломбир с вареньем, и шоколадное, и крем-брюле. Заслужишь — отведу.

У Вячеслава загорелись глаза.

— Даже в декабре подают?

— В декабре особенно. Зимой его и есть приятнее всего. Представь, на улице мороз, а ты сидишь в тепле и ешь мороженое. Так что сиди смирно, не подведи нас, и считай, что одна порция уже твоя.

— Две, — тут же выторговал брат.

Всеволод усмехнулся.

— Своего, гляжу, не упустишь. Ладно, две. Но только если Александра разрешит. Она у нас теперь глава рода, ей и решать, кому сколько мороженого положено.

Вячеслав повернулся ко мне с такой надеждой на лице, что я не сдержала улыбки.

— Разрешу, — сказала я. — Если будешь молодцом.

— Буду!

Он откинулся на спинку и сделался вдруг спокойным. Тревога, что копилась в нём всю дорогу, отступила, вытесненная куда более важными мыслями о пломбире.

Я посмотрела на Всеволода. Он поймал мой взгляд, усмехнулся и пожал плечами: мол, дело нехитрое.

И в тот миг экипаж остановился у парадного крыльца. Нас встретили лакей и сослуживцы Всеволода, которые тотчас увели Славу в боковую анфиладу. Я смотрела им вслед, пока они не свернули за угол, и только тогда заставила себя отвернуться.

— Идёмте, — тихо сказал Всеволод и подал мне локоть.

Мы прошли через вестибюль с мраморным полом. Наши шаги расходились гулким эхом под его высокими сводами. Навстречу нам попадались люди. И они оглядывались нам вслед, не таясь. В зал заседаний вели двустворчатые белые двери. Стоявший перед ними церемониймейстер, завидев нас, осведомился об именах, сверился со списком и распахнул створки.

И мы вошли в огромный, овальный зал с колоннами вдоль стен. Под высоким потолком висели тяжёлые хрустальные люстры. Свет шёл и сверху, через полукруглые окна, и снизу, от множества свечей и электрических ламп вдоль стен. Посредине, на возвышении, стоял длинный стол под зелёным сукном, а вокруг него — ярусами — шли кресла для членов Собрания. Каждое кресло отмечено гербом, а напротив стояла табличка. Места здесь были закреплены за каждым родом столетиями.

Я замерла на пороге. Никогда прежде я не бывала в этом зале. И несколько мгновений стояла, оглядываясь, привыкая и примеряя на себя новую роль: княгиня Демидова-Вяземская. Жена.

Всеволод остановился рядом со мной, и я, скосив на него глаза, поняла, что и ему нынче было не по себе, хоть он и старался этого не показать. Он ведь тоже был здесь впервые.

Мы стояли и смотрели на зал. А зал смотрел на нас в ответ.

Разговоры не смолкли разом. Но по рядам прошла волна, и в нашу сторону повернулись головы. На нас скрестились десятки самых разных взглядов. Любопытных. Оценивающих. Холодных. Насмешливых.

Среди чужих проступали и знакомые лица. Слева в первых рядах я увидела дядю Всеволода, князя Петра Ланского. Он смотрел на племянника с выражением, которое я не смогла прочесть сразу: то ли обида, то ли изумление, то ли что-то ещё, упрятанное поглубже. Ведь нынче Всеволод сидел уже не в его тени. Вышел из его рода. Стал сам себе хозяином. И, надо думать, для Петра Сергеевича это было сродни пощечине.

Чуть поодаль сидела старуха Обухова. Она поднесла к глазам лорнет, оглядела меня с головы до пят и хмыкнула, ничего не сказав. Я лучезарно улыбнулась ей через весь зал и пожалела, что нет нынче под рукой бокала с вином. Как тогда, на приеме в честь помолвки.

Были и другие, которых я знала по именам или в лицо: Шуваловы, Барятинский, кто-то из Голицыных. И множество тех, кого я не знала вовсе.

В последнюю очередь я поглядела на тех, кого видеть хотела нынче меньше всего. Потому и оттягивала так долго. Черкасовы, отец и сын, сидели на своих местах, почти в самой середине, ближе всего к князю Юсупову.

И смотрели на нас обоих такими взглядами, что ими, верно, можно было бы плавить железо. Старый князь — тяжело, исподлобья, не скрывая ни злости, ни презрения. Глеб — иначе. Не в лоб. Чуть прищурившись, с той ленивой, обманчиво спокойной полуулыбкой, за которой я слишком хорошо знала, что прячется. Я знала эту его манеру по прошлой жизни: так он смотрел перед тем, как сделать больно. Будто заранее предвкушал.

Я выдержала оба взгляда ровно столько, сколько было нужно, чтобы не показаться ни испуганной, ни вызывающей. И отвернулась первой, стала смотреть в другую сторону. И не оттого, что не выдержала, а оттого, что я могла. Отвернуться первой нынче было в моей власти.

Всеволод же, на локоть которого я опиралась, дернулся. Совсем рядом я услышала тихий скрежет: он стиснул зубы. А затем мягко высвободил локоть из-под моей руки, и я уж было решила, что он отстраняется, но он сделал иное. Положил ладонь мне на талию и притянул к себе так близко, что между нами не осталось расстояния. И через его руку, легшую мне на пояс, я почувствовала, как он напряжён. Каждой жилой.

Смотрел он при этом на Глеба.

И взгляд у него был такой, какого я прежде у него не видела ни разу. Лютый. Тяжёлый, неподвижный, без единой капли того спокойствия, которое он тщательно показывал за завтраком и во время тренировки.

Так смотрит человек, который уже всё для себя решил и только ждёт повода. И на одно короткое мгновение мне почудилось, что где-то под высоким потолком зала тихонько затрещали юсуповские щиты. Будто на них надавили изнутри.

Может быть, мне это и почудилось.

А может быть, и нет.

К счастью, в тот миг в зал вошел князь Юсупов. Он проследовал к председательскому месту во главе стола под зелёным сукном, по пути кивая то одному, то другому роду. На нас он тоже глянул мимоходом.

И Всеволод под его взглядом словно очнулся. Повел меня на наши места, так и не снимая с талии руки. Наши кресла располагались на втором ярусе. Не в первом ряду, но и не у самого края. А напротив них была прикреплена новенькая табличка: «Демидовы-Вяземские». Мы прошли к ним под взглядами почти всех присутствующих и сели.

Юсупов опустился в своё кресло, тронул колокольчик. Тонкий звон прошёл по залу, и разговоры стихли.

— Господа и дамы, — произнёс он негромко. — Объявляю внеочередное заседание Родового собрания открытым.

Он раскрыл перед собой папку и, не торопясь, перебрал бумаги.

— На рассмотрение Собрания вынесен запрос, поданный родом Черкасовых. Запрос касается рода Вяземских... По существу запроса значится: первое — об обстоятельствах пробуждения родового дара у княжны Александры Николаевны. Второе — о законности признания означенного дара. Третье — о...

Он перечислял дальше, и я, слушая, вдруг поняла, что запрос этот писался давно. Когда я ещё была княжной Вяземской. Верно, вскоре после происшествия на горке, когда через Лисицына я раскрыла свой дар.

Убедившись, я едва не рассмеялась. Нынче всё это не имело никакого веса!

Не существовало больше княжны Александры Вяземской с сомнительным даром. Была — княгиня Александра Демидова-Вяземская. Принесшая Государю присягу. Сочетавшаяся законным браком с князем Демидовым.

Я скосила глаза на Черкасовых. Князь сидел неподвижно и тяжело опирался о подлокотники. Лицо у него медленно наливалось краснотой. Он, видно, тоже понимал, что повестка устарела. Что бумага, которую он подавал, рассчитана была на одну Александру, а перед ним сидит совсем другая. И что Юсупов, зачитывая эти пункты ровным голосом, выставляет его перед всем Собранием человеком, который не поспел за событиями.