Глава 52

Юсупов дочитал прошение, помолчал и негромко откашлялся.

— Здесь, господа и дамы, следует сделать оговорку. Обстоятельства с момента подачи сего запроса переменились, и переменились существенно.

По залу прошла первая волна очень тихих шепотков. Едва слышных. Не голоса даже, а движение воздуха, шорох платьев, скрип кресел. Но я почувствовала её всей кожей.

Я смотрела на Юсупова и видела, что за этим ровным, бесцветным голосом чиновника прячется тонкое, почти незаметное удовольствие человека, который заранее знал, чем всё обернётся, и теперь наблюдает, как оно оборачивается именно так.

И оттого ещё крепче уверилась: время он подобрал сам. Дотянул с рассылкой приглашений ровно до того часа, когда всё уже свершилось.

Чтобы выставить Черкасовых дураками. Это было для них унизительно.

— Так, пробуждение родового дара у княгини Демидовой-Вяземской сомнений более не вызывает. Вчера на рассвете княгиня принесла присягу Государю.

Вторая волна шепотков — громче первой — прошла по залу.

— Далее, — невозмутимо продолжал Юсупов. — Запрос касался рода Вяземских. Однако рода Вяземских в прежнем его виде более не существует. Высочайшим указом от вчерашнего утра учреждён род Демидовых-Вяземских. Главою рода Демидовых был признан князь Всеволод Кириллович Демидов, а сама княгиня Александра Николаевна Вяземская сочеталась с ним законным браком. Таким образом, — Юсупов поднял глаза от папки и обвёл зал спокойным взглядом, — те пункты запроса, что касались незамужней княжны Вяземской и сомнительности её положения, рассмотрению более не подлежат. Ибо княжны Вяземской, к которой они относились, среди нас нынче нет. Есть княгиня Демидова-Вяземская.

Стоило Юсупову замолчать, как к нам начали поворачиваться головы. Я даже подумала, что не напрасно наши места оказались там, где оказались. Это было таким же тонким ходом Юсупова, как и назначение Собрания на сегодняшний день. Мы сидели так, что нас могли разглядеть из любого уголка огромного зала.

Прежде на нас уже смотрели. Когда мы только появились в дверях, но те взгляды были иными. Тогда в воздухе витали только домысли, чужие шепотки и слухи. Теперь же Юсупов подтвердил их одним махом. И дар пробудился, и замуж я вышла, и Всеволод отверг фамилию отца и дяди, и новый род был основан.

Смотрели по-разному. Кто-то с откровенным изумлением. Кто-то — переоценивая: ещё вчера бесприданница с сомнительным даром, а нынче княгиня. Кто-то — с завистью, кто-то с расчётом.

Старуха Обухова снова подняла лорнет. И на сей раз, оглядев меня, не хмыкнула.

Дядя Всеволода, князь Пётр Ланской, сидел, уставившись перед собой, и на лице его багровыми пятнами проступало что-то, чему я не бралась дать имя. Может быть, он только сейчас до конца осознал, что племянник окончательно и бесповоротно вышел из рода. Встал вровень.

А Черкасовы...

Владимир Павлович из красного сделался багровым. Пальцы его вцепились в подлокотники так, что побелели костяшки. Глеб рядом с отцом сидел неподвижно. Но улыбка его — та самая, ленивая, — уже сползла с лица.

Железным усилием воли князь Черкасов взял себя в руки и посмотрел на Юсупова.

— Дозволите слово, ваша светлость?

— Извольте, князь.

Черкасов поднялся, обвёл зал взглядом и заговорил густым, хорошо поставленным голосом.

— Поразительные новости обрушились нынче на Собрание. Поразительные, господа и дамы. Признаться, я растерян.

Он выдержал паузу.

— Я ведь, по наивности своей, полагал совсем иное. Полагал, что между княжною Вяземской — как я по старой памяти назову её — и сыном моим Глебом существовало понимание. И, смею сказать, не на пустом месте полагал. Барышня ведь писала ему записки, — он развёл руками, изображая простодушие, которого в нём не было ни на грош.

Я стиснула платье на коленях и почувствовала, как Всеволод накрыл мои руки своей теплой, тяжелой ладонью. Он мягко разнял мои пальцы, освободил ткань, взял одну мою ладонь, перенёс на общий подлокотник между нашими креслами и крепко сжал.

Черкасов на этом не остановился.

— А когда матушка её, княгиня Ирэн, оказалась в стеснённых обстоятельствах, я помог ей деньгами. По-родственному, можно сказать. По-семейному, ведь я думал тогда, что вскоре мы породнимся, и всё останется в семье.

Я почувствовала, как от злости у меня загорелись щёки. Князь Черкасов выворачивал всё наизнанку так ловко, что со стороны и впрямь выходило, будто я водила его сына за нос, брала деньги и сбежала к другому.

Не совладав с собой, я подалась вперед. Слова уже подступили к горлу, когда Всеволод чуть сильнее сжал мою руку на подлокотнике и коротко качнул головой. И одними губами, не повернувшись ко мне, беззвучно сказал:

— Не надо.

Я послушалась. Откинулась обратно на спинку кресла. Выдохнула через нос. Пальцы под его ладонью всё ещё подрагивали от злости, но я заставила себя разжать их.

Всеволод был прав. Стоило мне вспылить и начать оправдываться перед всем залом, и я тотчас превратилась бы из княгини в ту самую взбалмошную бесприданницу, какой меня и хотел выставить князь Черкасов. Это было ровно то, чего он добивался. Чтобы я не выдержала.

Я не доставлю ему такого удовольствия.

— И каково же было моё изумление, — продолжал старый князь, и голос его начал набирать силу, — когда я узнаю нынче, что барышня не только внезапно обвенчалась — причем тайно, одним днем, — но и что уже была принесена присяга, и учрежден новый род. И все сделано по-прежнему тайно, одним днем.

Черкасов помолчал, снова обвёл взглядом зал и заговорил гораздо жёстче.

— Но и это не всё. Извольте сложить одно с другим, как сложил я. На днях на моего сына было совершено нападение. При котором, замечу, присутствовал особист Лисицын, который состоял в прямом подчинении у Всеволода Кирилловича, тогда еще Ланского. Мой сын и наследник едва не погиб.

Он указал рукой в сторону Глеба.

— А следом, буквально в считаные дни, одно за другим: поспешное тайное венчание, принесение присяги, учреждение нового рода высочайшим указом и приём у самого Государя. А мы все знаем, как порой непросто попасть к Государю.

Владимир Павлович усмехнулся, и я удивилась, когда в ответ по залу прокатилась волна смешков.

— И я спрашиваю, ваша светлость, — Черкасов уже смотрел на Юсупова. — Как всё это могло свершиться за считаные дни, если о даре княжны не знали заранее? Такая скорость не бывает случайной. Кто-то знал. Знал загодя — и готовил загодя. А стало быть, о пробуждении дара было известно прежде, чем о том узнало Собрание. И это известие от Собрания намеренно скрыли.

По залу прошёл ропот.

— Вы, князь, поставлены председателем и хранителем нашего доверия, — продолжал Черкасов, повышая голос. — И если вы знали о даре и молчали — это нарушение того доверия. Недопустимое. А если, — он выдержал тяжёлую, ядовитую паузу, — если всё это было устроено умышленно... Если моего сына, наследника древнего рода, намеренно хотели убрать с дороги, покуда вы под шумок прибрали к рукам единственного за множество лет усилителя, выдали ее замуж за своего человека и провели все это мимо Собрания... то это, ваша светлость, уже не небрежность. Это ваши собственные дела, обстряпанные чужими руками и прикрытые высочайшим именем.

В зале сделалось тихо.

Князь Черкасов стоял, тяжело дыша, и смотрел на Юсупова в упор.

И тишина эта длилась ровно до того мгновения, пока с места слева не поднялась старуха Обухова.

— Владимир Павлович, — произнесла она скрипучим, но твёрдым голосом, — вы, батюшка, под конец занеслись. Про убийство наследника — это вы бросьте.

По залу прошёл смешок, и на сей раз не в пользу Черкасова. Но сам князь даже не дернулся. Смотрел на старуху спокойно и ждал чего-то.

— Однако, под вашими словами, Владимир Павлович, лежит разумное зерно. Единственный за множество лет усилитель объявился в Империи — и Собрание узнаёт об этом последним. Когда всё уже сделано, и трогать нельзя. Вот что оскорбительно, Дмитрий Павлович, — старуха резко обернулась к Юсупову. — Не то, за кого вы её выдали, — а то, что нас, всё Собрание, поставили перед свершившимся. Как лакеев, которым сообщают о господском решении задним числом.

Она стукнула тростью об пол.

— Усилитель — не ваша личная собственность, Дмитрий Павлович, чтобы им распоряжаться в одну ночь, ни с кем не советуясь. Усилитель — дело всей Империи. И всего этого Собрания. А нас обошли.

И вот тогда я поняла, что зерно, о котором она говорила, легло в благодатную почву.

Потому что по залу прошёл не смешок и не шепоток. Прошёл согласный ропот. Представители родов закивали. Кто-то стукнул ладонью по подлокотнику. Кто-то произнёс негромко: «Верно говорит».

И я, оглядывая ярусы, вдруг увидела то, чего не видела прежде, входя: что за спокойными лицами знати таилось давнее, копившееся годами недовольство.

И старуха Обухова одним ударом трости выпустила его наружу.

— Дозвольте, ваша светлость.

— Конечно, князь Барятинский.

Я посмотрела на поднявшегося главу рода Барятинских. Юсупов ведь сватал меня за Родиона, и я ожидала, что глава рода займет сторону князь. И тем удивительнее было услышать, как Барятинский произнес:

— Я согласен с княгиней Обуховой. Она сказала всё по делу и сказала верно... Вы, Дмитрий Павлович, председательствуете в этом Собрании уже много лет, и все эти годы мы доверяли вам вести дела, говорить с Государем от нашего имени, хранить порядок... И когда я вижу, что дело такой важности, как единственный усилитель в Империи, устроено единолично за одну ночь и мимо всех нас, я задаюсь вопросом, Дмитрий Павлович... Не утратили ли вы наше доверие?

И князь сел.

— Дозвольте и мне, ваша светлость.

Поднялся ещё один. И на этот раз у меня внутри всё сжалось, потому что поднялся дядя Всеволода, князь Пётр Сергеевич Ланской.

— Я не буду говорить о государственном, — начал он, и я почувствовала, как напрягся рядом Всеволод. — Я скажу о своём. Мой племянник, мой родной племянник, которого я вырастил, за которого отвечал перед памятью покойного брата, вышел из моего рода. Тайно. За одну ночь. И об этом я, глава рода Ланских, тоже узнал последним. Как и всё Собрание.

— Я говорю не про государственное, господа и дамы. Я про то, что можно вот так, за одну ночь, чужой волей, вынуть человека из рода, в котором он рос тридцать лет. И род об этом даже не спросят. Вот что нынче возможно. И ежели это возможно с Ланскими — то это возможно с каждым из вас.

И сел.

И это, пожалуй, ударило по залу сильнее всего. Потому что Обухова говорила о принципе, Барятинский — о власти, а Ланской сказал о страхе. О том простом, понятном каждому страхе, что и твой род могут вот так однажды перекроить одной высочайшей подписью, ни о чём не спросив.

Ропот в зале превратился в гул.