Глава 53

Юсупов дал гулу прокатиться и стихнуть. С ответом он не торопился и дожидался тишины. Знал, что рано или поздно, но шепотки умолкнут, поскольку все захотят услышать, что он скажет.

— Вы правы, — сказал он просто. — Все было сделано за одну ночь. Тайно. И почти никто не знал, что состоятся венчание и присяга.

Он обвёл зал спокойным взглядом.

— Я бы сделал это снова.

Я ждала новой волны шепотков, но зал хранил упрямое, настороженное молчание.

— Оттого, господа, что на жизнь Александры Николаевны не единожды покушались. И сохранить её жизнь и её дар было для меня задачей не частной. А первостепенной задачей Империи. Ибо вы правы вновь, дар усиления в Империи не появлялся уже множество лет, и потерять его из-за небрежности или недосмотра — вот что было бы истинным преступлением.

— Кто же покушался на княгиню? — прозвучал резкий вопрос с места.

Я даже не успела увидеть, кто заговорил.

— Тот, о ком Собрание пока не знает, — произнёс Юсупов негромко. — И о ком узнает, когда придёт время. Скажу лишь, что угроза Империи нынче куда серьёзнее, чем вы можете вообразить в своих самых смелых представлениях. И что те, кто раскачивает Собрание из уязвлённого самолюбия, играют этому врагу на руку. Вольно или невольно — я разбирать не берусь.

И, замолчав, он окинул зал многозначительным взглядом.

— А что до единовластия моего, — Юсупов повернулся к Барятинскому, и голос его сделался мягким, почти ласковым, — то вы забыли одну малость, Илларион Сергеевич. Я не венчал их своей волей. Указ об учреждении рода Демидовых-Вяземских подписан не мною. Присягу принял не я. Всё это совершено рукою и волею нашего Государя-Императора.

Он выдержал паузу.

— Так что ежели кто из вас недоволен — недоволен он не мною. А Государем. И я с удовольствием передам Его Величеству имя всякого, кто пожелает высказать своё недовольство лично.

И в зале сделалось очень, очень тихо.

Я сидела и не могла не восхищаться старым князем.

Только что на моих глазах он один, не повысив голоса, переломил через колено целое Собрание. Ещё минуту назад зал был готов растерзать его, а теперь все сидели тихо, как провинившиеся дети, и никто не смел поднять головы.

Я вспомнила, как боялась его в кабинете. Как холодела под его ласковым «голубушка». И поняла, что боялась не зря. Этот человек мог быть страшнее Черкасова и Оболенского вместе взятых.

Первым тишину нарушил Барятинский.

Он поднялся вновь и по-прежнему неспешно. Держался ровно, с достоинством даже. Я не могла не отдать ему должного: из неприятного положения он вышел со всем возможным достоинством.

— Против воли Государя я не иду, ваша светлость, — произнёс он. — И не пойду. Ежели Его Величество счёл нужным устроить всё так, как устроено, стало быть, так тому и быть. Я склоняю голову.

Помолчав немного, он усмехнулся Юсупову, ничуть не таясь.

— Однако склоняюсь я перед Государем, а не перед вами, Дмитрий Павлович. И по-прежнему считаю неприемлемым то, как вы обставили это дело. Утаивали правду, скрывали от Собрания сведения... Полагаю, претензия моя справедлива.

По залу зашелестели одобрительные голоса. Юсупов не дрогнул и ответил князю кривой усмешкой.

— Непременно учту это впредь, Илларион Сергеевич.

Барятинский прищурился, но на свое место опустился с прежним достоинством. И проигравшим у меня бы язык не повернулся его назвать.

Не успел отзвучать Барятинский, как с места, не вставая, подала голос княгиня Обухова.

— Ах, как всё складно вышло, — произнесла она сладко, растягивая слова, и лорнет её качнулся на золотой цепочке. — Просто на диво складно. Ещё третьего дня — бедная сирота, дочь угасшего рода, без гроша и без надежды. А нынче, извольте, — княгиня с даром усиления, венчанная по указу самого Государя.

Она обвела зал невинным взглядом, будто просто дивилась чуду.

— Я ведь не в укор, голубушка, — обратилась она уже прямо ко мне, и в елейном голосе её прятался яд. — Я лишь любуюсь, как ловко всё устроилось. В моё время девицам такое счастье само в руки не падало. А нынче, видно, довольно единожды показать свой дар нужному человеку, и все сладится.

Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо. Но Всеволод чуть сжал мою руку на подлокотнике, и я смолчала.

Обухова была злой, отвратительной старухой. Но, странное дело, после спокойной, весомой речи Барятинского ее приторное шипение прозвучало именно тем, чем было: старушечьей завистью. И в зале это расслышали: я заметила, как поморщился один, как переглянулись двое других.

Черкасов молчал до последнего. И все время, пока он молчал, в животе у меня собирался тугой, неприятный узел. То, что он не сдастся, я знала наперед. И потому гадала, как поступит, что выкинет на этот раз.

Старый князь, подобно Юсупову, дождался полной тишины в зале и только тогда заговорил.

— Что ж, ваша светлость, — произнёс он с тяжёлым вздохом. — О тайном враге и государственных угрозах спорить с вами не стану. Вам виднее. Я человек простой и пекусь лишь о своём сыне.

Он повернулся ко мне. И взгляд его сделался мягким, снисходительным, — таким глядят на неразумное дитя, набедокурившее по малолетству.

— Александра Николаевна, голубушка. Я ведь всё понимаю. Дар в вас пробудился недавно, совладать с этакой силой вы ещё не умеете. Оттого, верно, и вышло то несчастье с моим Глебом — вы не со зла, я уверен. Не удержали силу, вот она и хлестнула, куда не следовало. Что с вас взять. Молодость, неопытность. Я вас не виню.

От злости я заскрипела зубами. Все же старый князь был умен и опасен. Одной фразой выставил меня опасной неумёхой, которая едва не убила человека, сама того не желая.

А я желала.

Я очень желала, чтобы Глеб сломал себе на той горке шею.

— Но особист, что был при вас в тот день и состоявший, замечу, в прямом подчинении у князя Демидова, — он-то не дитя малое. И он нанёс моему сыну, наследнику древнего рода, увечье, от которого тот едва не расстался с жизнью.

Черкасов повернулся к Юсупову и рубанул рукой воздух.

— Вот его, ваша светлость, я требую судить. По всей строгости закона. И требование мое — законное, и от него я не отступлюсь, каким бы указом ни прикрывали вы нынче род Демидовых-Вяземских.

Зал одобрительно загудел. Требование и впрямь звучало справедливо. За нападение положено отвечать, и придраться было не к чему.

А потом Черкасов сделал последнее. Снова обернулся ко мне, и лицо его опять смягчилось до приторности.

— А что до долга матушки вашей, — произнёс он с показным вздохом, — то его я прощаю. Все двенадцать тысяч. В дар. Чтоб видели все — род Черкасовых зла не помнит и с обиженной сироты последнего не тянет.

А теперь князь выставил меня облагодетельствованной. Той, кому Черкасовы, по доброте своей, прощают долги. Той, которую пожалели.

— Благодарю за щедрость, князь, — я и не заметила, когда Всеволод отпустил мою руку и поднялся. — Но подачек род Демидовых-Вяземских не принимает. Долг есть долг, и мы его вернём. Нынче же до захода солнца. Будьте любезны прислать поверенного, чтобы принять деньги.

Я смотрела на него снизу вверх.

На спокойное лицо, на прямую спину, на то, как твёрдо он стоял под взглядами всего зала.

И вновь, уже который раз за эти два дня, поймала себя на мысли, которую и думать было страшно.

Я больше не одна.

Совсем не одна. Рядом со мной стоял человек, который встал не потому, что ему велели, не потому, что ему было выгодно, а потому, что я была его, а он — мой. И всякий удар, летевший в меня, отныне летел и в него. И он принимал эти удары раньше, чем они успевали меня коснуться.

Прежде я привыкла держать оборону сама. А нынче передо мной стоял мой муж и держал эту оборону за меня.

Всеволод меж тем не сел.

— А что до особиста Лисицына, князь, то обвинять его в нападении вы вольны сколько угодно. Только не здесь. Родовое собрание уголовных дел не разбирает. Тем происшествием занимается Особое присутствие, и разбирается беспристрастно. В том числе в вопросе о том, кто на кого напал первым и что делал на той горке ваш сын подле мальчика. Нам остается лишь дождаться итогов дознания.

И только теперь сел.

Князь Черкасов гневно блеснул глазами. Глеб рядом с ним оскалился, и оскал этот вышел недобрый, обещающий. Всеволод, не отводя взгляда, ответил ему своим. И был этот ответ таким, что рядом с ним черкасовский оскал показался щенячьим: лютый, волчий, без единой капли привычного спокойствия.

А потом Юсупов откашлялся.

И одним этим негромким звуком увёл разговор в сторону. Спокойно он объявил, что все стороны высказались, что все замечания и претензии записаны и будут рассмотрены в положенном порядке. И перешёл к формальностям и скучным делам, в которых утонули все страсти.

Заседание после этого длилось ещё часа два.

Голова у меня к концу гудела. К своему стыду, вслушиваться я перестала спустя час. Это было плохо, и над этим следовало поработать. Но я решила, что на первый раз уж прощу себе эту маленькую слабость, поскольку начало заседания выдалось для меня несладким.

А как только Юсупов объявил заседание закрытым, Всеволод поднялся, взял меня под локоть и повёл к выходу. Ни с кем не заговорил сам. И мне не дал заговорить ни с кем. Кто-то из знакомых потянулся было к нам с поздравлениями или с расспросами, но Всеволод отсёк их коротким кивком и повёл меня сквозь толпу к дверям.

Мы вышли из зала, миновали вестибюль и свернули в боковую анфиладу, чтобы забрать Вячеслава. К тому моменту Всеволод чуть выдохнул, и я сама немного расслабилась.

— Ну что же, — он слегка улыбнулся и посмотрел на меня. — Теперь за мороженым.

Вячеслав сидел на диване и, судя по лицу, извёлся вконец. Брат встретил нас с таким облегчением, будто мы отсутствовали не полдня, а неделю.

— Ну наконец-то! — он вскочил. — Я думал, вы никогда не вернётесь.

— Долгое было заседание, — сказала я и подошла, чтобы потрепать его по волосам. — Ты скучал?

— Ужасно! Тут и делать нечего. В другой раз, Саша, надо мне с собой книги взять. Или тетради. Чтобы писать и заниматься. А то так сидеть — это ж с ума сойти можно.

Я улыбнулась.

— В другой раз мы придумаем что-нибудь получше и постараемся, чтобы ты остался дома.

— Это было бы славно, — сварливо отозвался Вячеслав.

Затем поглядел на Всеволода исподлобья.

— Мороженого, наверное, теперь не будет...

— Это ещё почему? — хмыкнул Всеволод.

— Ну как, — Вячеслав пожал плечами и отвёл глаза. — Вас не было почти четыре часа, я по стрелкам считал. Вы устали. Целый день там просидели... Кому теперь до мороженого.

— Я же тебе утром слово дал. Помнишь?

— Помню.

— И ты, как я погляжу, сидел тут все четыре часа, скучал и никуда не выходил. Ровно как мы с тобой уговорились. Так?

— Так, — тихо ответил брат.

— Стало быть, свою часть уговора ты исполнил честно, — Всеволод поднялся и протянул ему руку. — Теперь наш с Александрой черёд исполнять свою. Уговор есть уговор. А я слов на ветер не бросаю. Так что собирайся, и едем.

У Вячеслава на лице разом сменилось множество чувств: недоверие, потом осторожная надежда, потом чистая, ничем не омрачённая радость. Он схватил Всеволода за руку, потом кинулся за своей одеждой, и всё это разом, суетясь и сияя.

А потом мы поехали за мороженым.