Всеволод Демидов-2

Оставив Игната одного в архиве копаться в деле десятилетней давности, Всеволод отправился в служебную каморку, в которой нынче ночевал Савелий Лисицын.

Лисицын не спал. Едва скрипнула дверь, он вскочил с койки и вытянулся.

— Всеволод Кириллович.

— Сидите, Савелий Григорьевич. Не на плацу.

Но Лисицын не сел. Стоял, опустив руки по швам, и смотрел на Всеволода тем же взглядом, каким смотрел на него все последние дни: искал в лице приговор и заранее готовился его принять.

Тогда Всеволод придвинул табурет и сел сам, а Лисицыну кивнул на койку. Тот, помедлив, опустился на самый край.

— Скажу как есть, — Всеволод вздохнул. — Сегодня проводилось Собрание, и на нем князь Черкасов потребовал судить вас по всей строгости за то, что вы якобы нанесли Глебу увечье.

Лисицын понуро кивнул.

— Стало быть, дошло-таки до Собрания, — тихо сказал он. — Я так и думал, что дойдёт. Теперь, верно, уже поздно меня переводить за Урал? Да и не с руки, иначе князь скажет, что вы меня покрываете и прячете... Коли виноват — надо отвечать. Я готов, Всеволод Кириллович. Вы за меня не хлопочите, не надо. Не хочу, чтоб из-за меня и на вас пятно легло.

Всеволод посмотрел на него и качнул головой.

— Нет, Савелий Григорьевич, отвечать вы не будете. Не за что. Слушайте, как мы поступим.

Лисицын резко вскинулся.

— Вы на все обвинения будете отвечать одно. Что действовали по моему прямому приказу. Что я, ваш начальник, поставил вас охранять тогда еще княжну Александру Николаевну Вяземскую и велел при малейшей опасности для неё бить на поражение, не разбирая, кто угрожает. Хоть чернь, хоть княжич. Всё, что вы сделали на горке, было мною санкционировано наперед в письменной форме. Подписанный приказ лежит у меня на столе, к слову. Поэтому вы не самовольничали. Вы исполняли мой приказ. А за исполнение приказа младший ответственности не несёт. Отвечает тот, кто этот приказ дал.

Савелий тряхнул головой.

— Всеволод Кириллович... — он даже привстал с кровати. — Так ведь это неправда. Не было такого приказа. Я сам все решил. Зачем же вы на себя мою вину берёте? Ведь тогда Черкасовы на вас навалятся...

Он продолжал говорить, торопливо и даже испуганно, словно боялся, что не успеет сказать всего, что хотел. Всеволод его не перебивал. По правде, он его почти и не слушал, потому что для себя уже все решил.

Решил еще в тот миг, когда в застывшем экипаже Оболенский рассказал про прошлые жизни Александры. Про Глеба. Про то, что этот ублюдок с ней сделал.

Она ведь до сих пор шарахается от резких мужских движений...

И это чувство — темное, лютое — поселилось в нём накрепко в ту самую минуту. И с тех пор оно жило в нем. Укреплялось и прорастало корнями, опутывая сердце.

Желание убить Глеба Черкасова. Очень спокойное, обдуманное желание, чтобы этого человека не стало на свете.

И нынче от одной только мысли, что Черкасовы навалятся на него, оно подняло голову и потянулось навстречу, а по груди у Всеволода разлилось мрачное торжество.

Пусть навалятся. Пусть дадут повод.

Всеволод не сказал этого вслух. Он вообще многого не говорил вслух в последние дни. И, глядя на растерянного Лисицына, лишь произнес:

— Вот именно, Савелий Григорьевич. Пусть ополчатся.

Лисицын хотел возразить ещё, но Всеволод поднялся с табурета, и тот осёкся.

— Утром дадите показания в рамках внутреннего расследования, открытого против вас. Скажете всё, как я велел: действовали по моему прямому письменному приказу, охраняли княгиню, били на поражение при угрозе. Справитесь?

У честного и благородного Савелия Григорьевича заалели уши.

— Всеволод Кириллович... — начал он было снова.

— Справитесь, Савелий Григорьевич? — повторил Всеволод так, что стало ясно: вопрос не подразумевает спора.

Лисицын сглотнул и поднялся с койки.

— Справлюсь, — сказал он тихо. И, помолчав, прибавил совсем глухо. — Благодарю вас.

— Не за что. Вы мне, можно сказать, одолжение делаете.

Савелий удивленно моргнул, потеряв нить рассуждения начальника. Всеволод не стал ничего пояснять, похлопал его по плечу и шагнул к двери.

— Отдыхайте. Утром я за вами пришлю.

Оставив Лисицына, он поднялся к себе в кабинет. Там было тихо. Дежурный засветил ему лампу под зелёным абажуром, положил на стол свежие сводки и удалился. Всеволод сел, придвинул бумаги и некоторое время сидел неподвижно, глядя не в них, а сквозь.

Черкасовы.

Он старался не думать о них как о личных врагах, потому что чувства застилали глаза, и это мешало работать. Черкасовы были для него задачей, которая пока не решалась ни с одного из концов.

Горка — тупик.

Соловьёв, лже-гувернёр, что толкнул мальчишку к Глебу, — тупик. Не найден. Ни живой, ни мёртвый. Поисковые группы третьи сутки прочёсывают город, а его будто и не было. Единственная ниточка, что тянулась от Вячеслава к Черкасовым напрямую, оборвана, и пока её не отыщут, зацепиться не за что.

Новиков-Кирсанов, что подбирался к Александре через дядю Леонида, играя на его застарелой зависти, — тоже тупик.

Все прямые дороги упирались в стену. Черкасовы умели обрубать за собой нити. Восемь лет службы научили Всеволода, что биться в такую стену лбом — занятие пустое.

Стену нельзя проломить.

Но стену можно обойти.

Он откинулся в кресле, прикрыл глаза и стал перебирать всё, что знал о Черкасовых. Пока не понял, что еще одна ниточка все время находилась перед ним. Буквально на поверхности.

Вячеслав.

Приют.

Змеиное гнездо, которое давно пора было перетрясти.

И начальник сиротского приюта — Михаил Черкасов-Лебедев, который служил старшей ветви верой и правдой. Прозябал в захудалом сиротском приюте, тянул время, когда Александра пришла за Вячеславом, а на обратном пути на автомобиль ее поверенного напали.

Приют может оказаться слабым звеном. И — главное — к этому звену вёл законный путь.

Они закончат с формальностями, и Вячеслав войдёт в род Демидовых-Вяземских. Александра, как и он сам, станет его законным опекуном. А опекун вправе подать жалобу на приют из-за дурного содержания и побоев, которым подвергался ее подопечный. И если присовокупить к жалобе подозрения, что ненадлежащее обращение привело к затуханию родового дара...

Всеволод усмехнулся. Придется Особому присутствию вмешаться и вызвать на допрос Михаила Платоновича.

А там, глядишь, и потянется ниточка.

Всеволод придвинул чистый лист, отвинтил колпачок самопишущего пера и принялся набрасывать план. Рука шла легко и ровно, а внутри поднимался знакомый охотничий азарт.

Он проработал до глубокой ночи. Составил план и несколько распоряжений для утренней смены: поднять бумаги по приюту, разыскать в архиве кое-какие документы, собрать сведения по Черкасову-Лебедеву. Подготовительную работу можно было начинать хоть с рассвета, не дожидаясь его.

Стопку распоряжений он оставил на углу стола, придавив тяжёлым пресс-папье, чтоб дежурный не проглядел, а потом спустился в архив проведать Игната.

Корнев сидел за длинным столом, обложенный папками, в круге света от единственной лампы. Перед ним лежали раскрытые дела, и по тому, как он щурился и потирал переносицу, видно было, что просидел он так не один час. На скрип двери Игнат поднял голову.

Всеволод спросил без слов, одним движением бровей: есть что?

Игнат так же молча качнул головой: пока ничего. Или ничего такого, о чём стоит говорить прямо сейчас.

Всеволод кивнул. Значит, утром. Утром сядут вдвоём на свежую голову и разберут всё, что Игнат мог найти.

— Иди спать, Игнат, — сказал он тихо. — И я поеду.

Корнев махнул рукой: мол, ступай, я ещё немного, и снова склонился над бумагами.

Усмехнувшись, Всеволод вышел из архива и отправился домой. В окнах уже не горел свет, а внутри особняка было темно и тихо. Это хорошо, что его не встречали. Значит, упрямая женщина легла спать.

Он повесил шинель и уже направился было к лестнице, когда, проходя мимо гостиной, заметил в ней слабый свет. Всеволод остановился и заглянул внутрь, чтобы увидеть, как на диване у прогоревшего камина, поджав под себя ноги и уронив голову на подлокотник, спала Александра.

На низком столике рядом с ней как раз догорала свеча. Вокруг Александры валялись раскрытые тетради. Он поднял одну, глянул мельком и понял, отчего жена уснула на диване. Она весь вечер сидела в гостиной и упражнялась, тренировала Покров. А затем выбилась из сил.

Всеволод бесшумно опустился на корточки перед диваном, чтобы оказаться вровень с её лицом.

В неровном, вздрагивающем свете догорающей свечи оно казалось совсем юным. Дневная собранность сошла с него без остатка. Не было ни настороженности, ни горькой складки у губ. Спящая, она была просто девятнадцатилетней девочкой. Такой, какой, верно, стала бы, если бы жизнь не обошлась с ней так, как обошлась.

Он смотрел на ее длинные ресницы, и то тёмное, лютое, что весь день ворочалось в груди при мысли о Черкасовых, вдруг притихло и отступило.

Всеволод поднял руку и помедлил. Днём она шарахалась от резких мужских движений, и он приучил себя не тянуться к ней первым.

Но Александра спала. И он не удержался.

Едва ощутимо провёл костяшками пальцев по её щеке, боясь разбудить. Жена не проснулась, и тогда он осмелел, раскрыл ладонь и накрыл ею всю щёку целиком.

И тогда Александра, по-прежнему не просыпаясь, вдруг подалась к его руке. Повернула голову, доверчиво вжалась щекой в его ладонь и глубоко, рвано выдохнула.

Всеволод замер, боясь шевельнуться. Кажется, он был готов простоять так до утра. Благо до него оставалось совсем недолго.

Но в конце концов трезвые размышления взяли своё, как брали всегда.

Провести ночь на диване, скорчившись в три погибели, — удовольствие сомнительное, и уж кому-кому, а ему это было прекрасно известно. Сколько таких ночей он сам провел в Присутствии, а поутру вставал с чувством, будто по нему проехалась гружёная телега.

Так что нет. Жена пусть спит в постели.

Всеволод осторожно отнял ладонь от её щеки. Александра чуть нахмурилась во сне, потянулась следом за исчезнувшим теплом, но не проснулась. Он поднялся с колен и взял ее на руки. Тотчас недовольно нахмурился: она была лёгкой. Непозволительно лёгкой для взрослой женщины. И он снова, как уже не раз, подумал, что её надо откармливать.

Александра во сне повернулась к нему и уткнулась лбом в плечо, а затем вздохнула и вовсе обмякла у него на руках. Всеволод выпрямился, держа её, и, стараясь ступать бесшумно, понёс жену из гостиной к лестнице.

Дверь в её спальню была приоткрыта. Всеволод толкнул её плечом, вошёл и уложил жену на край кровати, укрыв покрывалом с другого края. С минуту он стоял над ней, глядя, как жена спит, и поймал себя на том, что медлит, что уходить не хочется, а хочется остаться и смотреть ещё.

Это желание он задушил в себе на корню. Не давая себе больше поводов задержаться, Всеволод повернулся и поспешно вышел прочь. А потом в своей комнате долго умывался ледяной водой.