Глава 54

Проснулась я поздно, когда солнце уже пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, и не сразу поняла, где нахожусь.

Спала я в своей постели. А ведь помнила ясно, что вечером я сидела внизу в гостиной и упражнялась в Покрове до тех пор, пока строчки не поплыли перед глазами. Помнила, как прикрыла глаза прямо на диване, решив, что вот сейчас, через минуточку, встану и поднимусь к себе.

А проснулась уже в спальне.

Стало быть, кто-то перенёс меня сюда на руках через весь дом и вверх по лестнице. И перенёс так бережно, что я даже не проснулась.

Кто — гадать не приходилось.

На туалетном столике, прислоненная к зеркалу, стояла сложенная вдвое записка. Я поднялась, ещё сонная, и развернула её.

«Заезжал ночью домой. Утром снова в Присутствии. Постараюсь быть к обеду. Не выходите из дому одна. В.»

Завтракали мы со Славой вдвоем. Мне показалось, в этом доме он чувствовал себя спокойнее. Все же неприязнь матушки давила на него, пусть он умело это скрывал. Уже когда мы почти доели, в столовую вошел Тимофей Иванович.

— Доброе утро, ваше сиятельство. Как почивали?

— Благодарю, Тимофей Иванович. Хорошо.

— Осмелюсь доложить, что с утра поступило изрядно корреспонденции, — он выдержал крохотную паузу. — Весьма изрядно.

— Насколько изрядно?

— Полный поднос, ваше сиятельство. И посыльные всё ещё носят.

Я уныло вздохнула, живо вообразив себе этот поднос. Газеты, письма, поздравления, приглашения, визитные карточки — вся столица, надо думать, за одну ночь узнала о венчании, о новом роде, о даре, и вся столица теперь спешила либо поздравить, либо вынюхать, либо и то и другое разом. И всё это предстояло разобрать. Прочесть.

Снова.

А я ведь совсем недавно разбирала карточки после помолвки!

— Оставьте пока в кабинете, — сказала я. — Я ими займусь... потом.

— Слушаюсь, — Тимофей Иванович, однако, не ушёл сразу. — Дозволите заметить, ваше сиятельство. Два письма я из общей груды отложил особо. Осмелился рассудить, что вам они прежде прочих понадобятся.

— Отчего же особо?

— Первое — от князя Петра Сергеевича Ланского.

— А второе?

— Второе — от её сиятельства княгини Ирэн Дмитриевны Вяземской.

Я невольно поджала губы.

— И, осмелюсь заметить, — Тимофей Иванович чуть понизил голос, — посыльный сказывал, что велено передать вам его в руки и дождаться ответа. Он и посейчас дожидается в людской.

Ну разумеется. Матушка не была бы матушкой, если бы не прислала письмо с наказом дождаться ответа.

Я отложила недоеденную булку. Аппетит как-то разом пропал.

— Хорошо, Тимофей Иванович. Положите оба на стол в кабинете, поверх остальных. А посыльного от матушки рассчитайте втрое больше обычного и передайте, что ответа сегодня не будет.

Тимофей Иванович и бровью не повел.

— Слушаюсь.

Он поклонился и вышел, а я решила, что письмо от матушки прочту сама, а вот от князя Ланского без Всеволода открывать не стану. Он обещал вернуться к обеду, вот и прочтем вдвоем.

Когда вместе со Славой мы вошли в кабинет Всеволода, которым он любезно разрешил пользоваться, стопка корреспонденции на столе выглядела устрашающе. Я помедлила, прежде чем вскрыть конверт от матушки, и это заметил Слава.

— Саша, не читай его, — предложил он с детским простодушием. — Ты же опять расстроишься.

Но прочитать следовало.

«Дорогая Александра, — писала матушка, — поздравляю тебя с законным браком. Полагаю, мне следует радоваться, что моя единственная дочь наконец устроена. Постараюсь радоваться, насколько мне позволят силы и здоровье».

Я усмехнулась. Первая же строка, а в ней уже и поздравление, и упрёк, и напоминание о хрупком здоровье.

«Не стану скрывать, что узнать о венчании родной дочери из уст постороннего, в сущности, человека — твоего супруга, которого я до третьего дня и в глаза почти не видала, — было для меня ударом, какого я не заслужила. Ты венчалась тайно, но ты подумала о том, каково мне?»

Я перевела дыхание и стала читать дальше.

«Но что сделано, то сделано, и не мне, больной и всеми оставленной женщине, тебя переучивать. Меня заботит иное. Ты уехала, дом на Фонтанке опустел, твой дядя Леонид после всего пережитого в том ужасном месте сделался вовсе плох и не встаёт, а я осталась одна, без средств, и не знаю, как теперь быть.

Надеюсь, Александра, ты не забудешь родную мать, которая тебя родила, вырастила и отдала тебе лучшие свои годы. Содержание дома требует денег, мне необходимо лечение, а твоему дяде Леониду — уход.

А потому приезжай ко мне немедля. Нынче же. Нам должно поговорить, и поговорить серьёзно, покуда ты и вовсе не позабыла мать. Я жду. Не заставляй меня ждать долго — сердце моё нынче слабо, и всякое волнение может стоить мне дорого.

Любящая тебя матушка».

Я сложила письмо и убрала в ящик стола. Странное дело, но я почувствовала, как под ребрами болезненно кольнуло. Все же княгиня Ирэн оставалась моей матерью, и ее равнодушие ранило. И ничего я с этим поделать не могла.

Я решила, что отвечать сегодня не стану. Но съездить к матушке все равно придётся, потому что бросить всё вот так было не по-людски. Надо было закрыть эту дверь по-человечески. Спокойно и твёрдо обозначить, как теперь мы будем жить.

Остаток утра и часть дня прошли незаметно.

Половину корреспонденции я всё же разобрала: отделила поздравления, на которые надо ответить, от приглашений, которые можно отложить, и от тех карточек, которые не стоили внимания. Работа была скучная, но нужная, и я потратила на неё добрых два часа. Но потом все же бросила и вернулась к Покрову.

Накануне вечером мне показалось, что вдоль всего моего тела, повторяя его очертания, пробежал слабый свет. Лёгкое сияние вспыхнуло по самому краю, обвело меня от плеч до колен зыбкой светящейся чертой, продержалось не дольше мгновения и погасло.

Но я успела его увидеть. И, что важнее, успела почувствовать.

Это был Покров.

У меня получилось. Пусть и случайно, пусть и не смогла потом повторить, но у меня впервые получилось. И это подстегнуло упражняться еще больше и еще усерднее.

Пока я занималась Покровом, Вячеслав упражнялся в чистописании. Так мы и просидели в кабинете, пока не услышали, как хлопнула входная дверь. А потом оба, не сговариваясь, поднялись и пошли встречать. Слава — впереди, я — следом.

Всеволод стоял в прихожей, ещё в шинели, весь в мелких капельках талого снега и снимал перчатки.

— Всеволод Кириллович! — Слава подлетел к нему и по-взрослому протянул руку, и Всеволод пожал ее с серьезным выражением лица.

— Здравствуй, Вячеслав. Как день прошел?

— Скучно, — пожаловался брат. — За прописями сидел.

— Ну, дело-то нужное, — уголки его губ дернулись, а потом Всеволод повернулся ко мне.

И, прежде чем я успела что-либо сообразить, наклонился и коротко поцеловал меня в щёку.

Губы у него были прохладные с мороза, и от него повеяло свежестью и зимой. Поцелуй вышел лёгкий и мимолетный. Я моргнула, а Всеволод уже отстранился и принялся расстегивать шинель.

Я не вздрогнула, осознала я с удивлением. Не отпрянула и не сжалась.

— Я очень голоден, — сказал Всеволод. — Вы обедали?

— Нет! Саша сказала, что будем вас ждать, — наябедничал Вячеслав.

Я же почувствовала совершенно неуместный румянец.

— Идемте в столовую, — сказала твердо и шагнула первой.

Обедали мы втроём. Всеволод, и вправду голодный, ел за троих и еще находил время подкладывать в мою тарелку лакомые кусочки.

После обеда Всеволод отправил Славу наверх.

— Ступай к себе, Вячеслав. Возьми книжку, почитаешь час-другой, а к вечеру расскажешь, докуда добрался.

Слава, сытый и разомлевший, спорить не стал. Кивнул, прихватил со стула кота, который вертелся под ногами всю трапезу в надежде на подачку, и ушел в спальню. А мы с Всеволодом прошли в кабинет и притворили за собой дверь.

— Нужно нам с вами поговорить, Александра, — сказал он, едва мы остались одни. — Но прежде — как вы? Как день?

— Хорошо, — ответила я и, не удержавшись, прибавила: — У меня вчера впервые вышел Покров. На миг, но вышел. Засветился.

Всеволод улыбнулся.

— Я знал, что выйдет, — сказал он просто. И прибавил вполголоса: — Я вами горжусь.

Затем, откашлявшись, кивнул мне на кресло и сел сам.

— Поверенный от Черкасовых не посещал вас? — с ухмылкой спросил он.

Я улыбнулась ему в тон.

— Ни накануне, ни сегодня.

— Ну, этого следовало ожидать. Если в ближайшие дни не явится, мы с вами к господину Рудневу обратимся и через него закроем долг.

А потом Всеволод рассказал мне о плане дотянуться до Черкасовых через приют. Я слушала его и кивала, соглашаясь. Придумано было хорошо. Я и сама была рада перетрясти то змеиное гнездо, где Славу держали впроголодь и колотили за всякое лишнее слово.

— Что я должна сделать?

— Подать жалобу как опекун. Бумаги я подготовлю, вам останется подписать. Согласны?

— Конечно. Хоть сейчас.

— Сейчас не выйдет, — Всеволод хмыкнул. — Прежде надо, чтоб Вячеслав официально вошёл в род. Дня через два-три. Но готовиться мы начнем сейчас.

— Вы поэтому задержались накануне допоздна? План придумывали?

Он помедлил перед ответом и качнул головой.

— Не только. Еще разбирался с архивом по Оболенским, к которому Государь дал мне доступ, и делом Лисицына занимался.

— В архиве уже нашли что-нибудь интересное? А с Савелием что будет?

— С Савелием все в порядке будет, — чуть напряженно ответил Всеволод, и что-то в его голосе заставило меня приглядеться к нему внимательнее. — А вот с архивом пока неясно. Сведения там в основном о розыске младшего княжича. Князь Юсупов ведь искал его несколько лет.

— А о том, что было до того дня? — спросила я, уже заранее зная ответ.

Невеселая усмешка Всеволода сказала мне куда больше слов.

Мы немного помолчали, а потом я вспомнила о письме князя Ланского.

— От дяди, — пробормотал Всеволод, взяв из моих рук конверт. — Любопытно.

Я придвинулась ближе к нему, и мы стали читать вместе.

Письмо оказалось совсем не таким, какого я ждала после вчерашнего. Пётр Сергеевич писал сдержанно, суховато, но учтиво. Он поздравлял нас с законным браком и пригласил нас обоих к себе на званый обед в узком, сугубо семейном кругу. В честь, как он выразился, состоявшегося союза.

Лучше бы он, как моя матушка, обижался и предъявлял претензии. Тогда его можно было бы проигнорировать.

Дочитав, Всеволод длинно выдохнул.

— Придётся идти. Как бы мне того ни хотелось избежать.

— Даже после вчерашнего? — спросила я тихо.

— Именно поэтому и придётся. Дядя первым протянул руку. Неважно, по какой причине. Главное, что протянул, и отказать ему — означает оскорбить. Да еще и прилюдно. К тому же нам самим выгодно будет пойти.

— Покажем свету, что Демидовы-Вяземские и Ланские примирились? — я насмешливо фыркнула.

— Именно, — Всеволод кивнул, и его взгляд потеплел. — И одним обедом погасим половину пересудов, что гуляют нынче по гостиным. Ради этого придется немного потерпеть.

— Вы не обижены на него? За то, что князь сказал во время Собрания?

Всеволод пожал плечами.

— Зла на него я не держу. Дядя есть дядя. Он меня, что ни говори, вырастил после смерти отца. Через силу, но вырастил. Кормил, учил, вывел в люди. За это я ему обязан.

Он глянул на меня и усмехнулся.

— А вам, Александра, придётся познакомиться с моей роднёй. Встретят нас без особой ласки. Так что вечер выйдет не из лёгких.

Странное дело, мне вдруг сделалось весело.

— Я, Всеволод, за две жизни столько недобрых взглядов на себе вынесла, что одним семейным обедом меня не напугать. Переживу вашу родню. Тем более, — я не удержалась от улыбки, — вы ведь будете рядом?

Что-то в его лице дрогнуло.

— Буду, — сказал он. — Всенепременно буду.