Глава 55

Следующая неделя пролетела как один миг.

Всеволод пропадал на службе с рассвета до глубокой ночи. Он приезжал домой то к обеду, то за полночь, иногда не приезжал вовсе, а присылал записку. Сопровождать меня по городу он, разумеется, не мог, а потому приставил ко мне охрану, которая всюду за мной следовала.

Охранники были хороши, спору нет. Но я скучала по Лисицыну. Мы не виделись с того злополучного дня, и я ничего не знала о его судьбе, потому что Всеволод не рассказывал.

И это было странностью, которую я никак не могла выбросить из головы. Прежде он так никогда не отмалчивался, но стоило мне завести речь о Лисицыне, у него лицо становилось настоящей маской особиста. И на все мои вопросы он отвечал коротким: «Дело под моим контролем, Лисицыну ничего не грозит».

Остальные же дела шли своим чередом.

Я съездила к матушке. Разговор вышел ровно такой, какого я и ждала: слезы, попреки, обиды. Дядя в гостиную и вовсе не спустился. Выслушав матушку от первого до последнего слова, я рассказала ей, как теперь будет: она станет получать содержание, городской дом останется за ней, а дяде Леониду мы сами подберем приличное место для службы.

Со слугами прощание вышло куда сердечнее, чем с матушкой. Их оставлять мне было действительно жаль. Но я утешила и себя, и их, что сперва мы со Всеволодом обживемся, разберемся со всем, что навалилось, а потом подумаем о новом доме. В котором хватит места всем.

Я встретилась с поверенным Рудневым и передала ему деньги для погашения долга перед Черкасовыми. Он обещал все устроить. А те деньги, которые я прежде откладывала, я пустила в дело. Часть добавила на акции той уральской компании, что разрабатывала кристаллические жилы, а часть отдала маклеру для надежных, осмотрительных вложений.

Вечером я рассказала обо всем Всеволоду, который в кои-то веки оказался дома к ужину.

Он выслушал и кивнул.

— Хорошо придумано.

Я прищурилась. Всеволод в тот вечер выглядел до того усталым, что я всерьёз заподозрила: слушал он меня вполуха, а сам думал о чём угодно, кроме моих векселей и маклеров.

— А что придумано-то? — спросила я невинно, подперев щёку ладонью.

Всеволод поднял на меня глаза, и в них мелькнуло веселье. Старательно, как ученик отвечает урок, он пересказал все, что услышал от меня. Глаза его при этом смеялись, я же чувствовала смущение.

— Я, Александра, муж внимательный, — договорил он все с той же насмешкой. — Меня учили слушать людей и запоминать каждое слово. Правда, обыкновенно на допросах. Но навык, как видите, и в хозяйстве пригодился.

И, глядя на его невозмутимое лицо, я поймала себя на том, что улыбаюсь во весь рот, как глупая институтка.

Прошение о дозволении Вячеславу вступить в наш род я подала на другой же день, и ответ не заставил себя ждать. Не иначе как похлопотал Юсупов. Конечно, просьбу мою и мужа удовлетворили, и мы начали выправлять Славе новые бумаги. Отпраздновать решили в день его рождения. Ему как раз исполнялось десять: первая круглая дата, и новая семья разом.

Вячеслав, услышав об этом, отвернулся к окну и долго молчал. А потом сказал, что у него в приюте дни рождения не праздновали никогда.

А ещё я, наконец, занялась гардеробом.

Занятие это доставило мне куда больше удовольствия, чем я готова была признать вслух. Я купила готовое платье для обеда у Ланских и заказала у модистки ещё несколько, потому что появляться в свете в двух перешитых платьях княгине Демидовой-Вяземской было уже не по чину, а появляться в свете предстояло часто.

Платья я оплатила из общих наших денег. А потом, уже собираясь уходить, я вдруг остановилась у прилавка с бельём.

Модистка тотчас оказалась подле меня и, не задавая лишних вопросов, стала выкладывать одно за другим. Батистовые тонкие сорочки. Кружевные пеньюары. Шёлковые чулки.

Я стояла над ними и чувствовала, как заливаюсь краской до самых ушей. Смешно: перед всем Собранием почти не дрожала, Государю в лицо солгала, а теперь стояла и глядела на прозрачную ткань и не могла поднять глаз.

— У меня бельё совсем износилось, — сказала я вслух, хотя никто меня не спрашивал.

— Разумеется, ваше сиятельство, — невозмутимо отозвалась модистка, и я готова была поклясться, что она всё поняла.

Я заказала много всего. Можно сказать, забрала все, что выложила передо мной модистка, и расплатилась отдельно, из своих. Хотя Всеволод, я знала, слова бы не сказал. Но мне не хотелось, чтобы счёт попался ему на глаза. Мне вообще не хотелось, чтобы он знал.

Потому что я и сама себе толком не признавалась, зачем всё это покупаю.

За минувшие дни Всеволод ни разу не потревожил меня. Смежная дверь между нашими спальнями так и стояла запертой.

Иногда ночью я просыпалась и слышала его шаги, когда он возвращался поздно. Слышала, как он ходил по спальне, как поскрипывали половицы, как лилась вода в умывальнике».

Уходя, он коротко целовал меня в висок или в щёку. И вечером, вернувшись, тоже целовал, если мы виделись. И ничего больше.

Всеволод держал слово, которое мне дал. Безукоризненно. Каждый божий день.

И вот в чём была странность.

В прежней жизни с Глебом я ложилась спать, слушая шаги за дверью, и знала: если он войдёт, будет плохо. Отказать нельзя, звать некого. Уговоры сделают только хуже. И тело запомнило это даже крепче разума. И пугалось, сжималось прежде, чем я осознавала, что мне страшно.

А теперь я ложилась, слушала шаги за смежной дверью и не боялась.

Потому что знала: Всеволод не войдёт. Он обещал. И вот одно только знание, что за дверью спит человек, который не войдет, в моем теле начал разжиматься узел, который стягивался годы. И когда он слегка ослаб, я вдруг обнаружила, что думаю о собственном муже.

О том, как он расстёгивал воротник в тот вечер у камина. О тонком шраме у горла. О его тёплых пальцах, что бесконечно долго вынимали пряди моих волос из-под цепочки, а я сидела не дыша. О том, как он сжимал мою ладонь во время Собрания. О прохладных с мороза губах.

И — самое непостижимое — я обнаружила, что это не пугает меня.

Что мне, кажется, хочется. Что однажды — Святый боже — я приду к нему сама.

Когда мне захочется стать женой.

***

Ужин у Ланских был назначен ровно через неделю после того первого Собрания.

Вячеслава, как уже повелось, отвезли в Присутствие. Вместо Лисицына там его ждал Игнат Иванович, который, ворча для приличия, согласился присмотреть за мальчиком и даже по секрету обещал показать ему настоящую допросную. Слава уехал совершенно счастливый и на прощание объявил, что вечер у него будет получше нашего.

Он был прав.

На ужин я собиралась непривычно долго. Это был мой первый выход в свет как княгини Демидовой-Вяземской, и я нервничала. Для него я купила готовое платье из темно-зеленого шелка, глухое, с высоким воротом и длинными узкими рукавами. По манжетам и подолу шла тонкая серебряная вышивка. Юсуповский амулет я надела под платье, и он лёг между ключиц привычной прохладной тяжестью. За неделю я так свыклась с ним, что переставала замечать. Но не сегодня. Сегодня я тронула его пальцами, прежде чем выйти из комнаты.

Внизу в гостиной ждал Всеволод.

Он стоял у камина спиной ко мне. На ужин к родне вместо привычного мундира он надел черный фрак. Я даже замешкалась слегка, настолько Всеволод в моих глазах сроднился с мундиром. А теперь я смотрела на него и будто видела другого человека.

Он обернулся, услышав мои шаги. И взгляд его прошёлся по мне — от гладко убранных волос до тёмно-зелёного подола — так медленно и так внимательно, что я почувствовала, как загораются щёки.

— Александра, — произнёс он наконец, и голос у него сделался чуть глуше обыкновенного. — Вы...

Он не договорил. Помолчал. И сказал совсем другое, будто спохватившись:

— Вам очень идёт.

Я улыбнулась.

— Я старалась.

Мы прошли в прихожую. Всеволод перехватил у Тимофея Ивановича мою накидку и помог ее надеть. Тяжёлый мех лёг мне на плечи, и я повела ими, а он не отнял рук.

Стоял позади и медленно оправлял на мне накидку: расправлял ворот, поглаживал плечи, будто там были складки, которых на самом деле не было и быть не могло. Пальцы его прошлись по моим плечам сверху вниз, потом обратно, разгладили несуществующую морщинку у ворота. Я стояла, не шевелясь.

Всеволод всё возился. Намного дольше, чем требовалось, а потом наклонился и коротко поцеловал меня в макушку и отступил на шаг, как ни в чём не бывало.

— Идёмте. Опаздывать к дяде не годится.

Спустя четверть часа наш экипаж остановился напротив уже знакомого особняка на Миллионной улице.

Совсем немного времени минуло с того дня, как я побывала здесь невестой Всеволода. Но как же круто все переменилось.

Пётр Сергеевич встречал нас у подножия лестницы. И смотрел уже совсем иначе, чем в прошлый раз.

— Всеволод Кириллович, — произнёс он, чуть склонив голову. — Александра Николаевна. Рад видеть вас в моём доме.

Ни «племянник», ни «Всеволод». Полное имя-отчество, как чужому.

— Благодарю за приглашение, дядя, — отозвался Всеволод, будто и не заметил.

Мы поднялись по широкой лестнице в парадные залы, и там началось то, чего я опасалась больше всего: родня.

Их представляли мне одного за другим, и я старалась запоминать.

Старший сын — Сергей Петрович — наследник рода: грузный, надменный, с отцовскими бровями, и жена его, худая дама с поджатыми губами, и двое их детей, мальчик и девочка, застывшие в парадных костюмчиках. Младший сын — Аркадий Петрович — с румяным лицом и громким смехом, и его хорошенькая жена. Дочь Ольга, приехавшая с мужем и целым выводком детей. Потом тётушки и дядюшки... Двоюродные, троюродные...

Имена начали сливаться в моей голове уже на третьем. К пятому я перестала пытаться и просто улыбалась.

Представление все длилось и длилось, и за стол мы сели поздно.

Меня усадили по правую руку от хозяина. Честь, конечно, я оценила, но это означало, что весь вечер я буду рядом с Петром Сергеевичем. Всеволод оказался за столом чуть сбоку, между старшим и младшим сыновьями князя.

Первые перемены блюд прошли в пустых и вежливых разговорах: о погоде, о балах, о том, как в этом году рано лег снег. Спокойствие нарушила жена старшего княжича, темноволосая Вера Григорьевна.

— Александра Николаевна, а правду ли говорят, будто вы поселились на Фурштатской?

— Правду.

— Как славно. Там, говорят, очень спокойно. И к Присутствию близко, мужу удобно на службу ходить. Я, право слово, удивилась. И не знала, что там дома есть. Я думала, там все больше квартиры.

— Есть и дома.

Тут в разговор впорхнула жена младшего княжича — Лидия Михайловна, миловидная блондинка с ямочками на щеках.

— Ах, и правда, расскажите! — воскликнула она, всплеснув руками. — Мне ужасно любопытно. А сколько там комнат? А этажей? Мы ведь все представляем себе бог знает что, а на деле, верно, все премило. Не тесно ли вам втроем-то? Мальчик ведь еще при вас. И где же вы принимать станете, коли гости?

Она выпалила это единым духом, глядя на меня круглыми, доброжелательными глазами.

И весь стол притих, ожидая ответа.

— Три этажа, Лидия Михайловна. Комнат довольно, — я улыбнулась ей самой любезной из своих улыбок. — А принимать гостей я пока не собираюсь. Мы обвенчались десять дней назад, и у нас есть дела поважнее гостей.

— Ах, ну разумеется! — она замахала руками. — Только ведь это нынче вас трое, а завтра, глядишь, и свои детки пойдут. А там уж и нянюшка, и кормилица, и детская нужна, и классная комната... Всё одно придётся переезжать. Расширяться.

Я не успела ответить.

— Непременно переедем и расширимся, Лидия, — отозвался Всеволод со своего места. — Будь покойна.

И Лидия почему-то умолкла, растеряв весь задор.

И тогда заговорил Сергей Петрович, старший сын, до сей поры молчавший.

— О каких приёмах ты толкуешь, Лидия? — он отёр губы салфеткой и глянул на невестку сверху вниз. — Какие приёмы. Князь с княгиней люди занятые. Они в Собрании заседают.

Он произнёс это тяжело, не скрывая, что хотел нас поддеть. Потому что почти все за этим столом знали, чем кончилось последнее заседание Собрания. И кто на нём против кого выступал.

Пётр Сергеевич медленно отставил бокал.

Я почувствовала, как воздух над столом сгустился. И, кажется, не одна я, потому что младший сын, Аркадий Петрович, заговорил с напускным весельем.

— Ну, будет вам о делах! Слушать тошно. Александра Николаевна, вы лучше вот что скажите. Мы тут все гадаем и никак не сойдёмся: где вы Всеволода-то отыскали? Он ведь, знаете, у нас человек до крайности необщительный.

Я невольно улыбнулась. И покосилась на Всеволода. Тот сидел с непроницаемым лицом, но, кажется, тоже был благодарен за передышку.

— Он меня допрашивал.

Аркадий поперхнулся.

— Допрашивал?

— По службе, — я пожала плечами. — Оказалось, весьма располагает.

За столом засмеялись, а я украдкой взглянула на Всеволода. Он молчал и не смеялся, но я успела поймать, как у него дрогнул уголок рта.

— Кстати, Всеволод Кириллович, — едва ли не впервые за весь ужин заговорил сам князь. — Ты хоть матери отписал? Про свадьбу свою скоропалительную, про новый род? Или она тоже, как и все мы, грешные, из газет узнавать будет?

Всеволод даже не поднял глаз от тарелки.

— Отписал, дядя. В тот же день. Матушка всё знает.

И спокойно продолжил есть.

Пётр Сергеевич поджал губы, но добавить ему было нечего. Разговор снова свернул к пустякам, и я, наконец, выдохнула. Самое тяжёлое, кажется, миновало. Оставалось досидеть до конца, откланяться и уехать домой.

Подали жаркое. Аркадий Петрович рассказывал какую-то длинную и, судя по всему, забавную историю про свою лошадь.

И вот тогда снизу, с первого этажа, донёсся грохот.

Аркадий осёкся на полуслове. За столом на мгновение стало тихо, все головы повернулись к дверям. Одна из тётушек прижала ладонь к груди.

— Что там? — недовольно проговорил Пётр Сергеевич и обернулся к лакею. — Пошли узнать.

Лакей поклонился и вышел.

— Опять, поди, зеркало уронили, — проворчал Сергей Петрович, возвращаясь к своей тарелке. — Я говорил, чтобы их сняли. Не дом, а лавка стекольщика.

Кто-то нервно засмеялся. Настороженно прислушиваясь, Всеволод перестал есть. Затем он убрал салфетку с колен и встал из-за стола под вопросительные и осуждающие взгляды родни. Он едва успел дойти до меня и положить на плечо тяжелую ладонь, когда грохнуло второй раз.