Глава 57

Я ударилась спиной о колонну. Всеволода отбросило в сторону, и впервые за весь бой моя ладонь оторвалась от его спины. Стукнувшись затылком, я на мгновение перестала понимать, где нахожусь. Вспышка острой боли ослепила, мир вокруг меня стал вдруг белым. Непрошеные слезы потекли по щекам, и парадная лестница расплылась перед глазами.

Несколько мгновений я лежала у подножия колонны, оглушённая, а потом меня схватили.

Не магией даже. А обыкновенными человеческими руками. Грубые и сильные, они вцепились мне в плечи и поволокли прямо по полу. К дыму, к нижним ступеням лестницы.

Я забилась, но их было двое, и они тащили меня так легко, как тащили бы мешок. И тогда я замерла, чтобы отдышаться, набрать в легкие как можно больше воздуха, а потом закричала так громко, как никогда прежде не кричала.

— ВСЕВОЛОД!

Я увидела его сквозь дым и мутную пелену в глазах. Он рвался ко мне.

Он бросил лестницу — бросил всё, что держал так долго, — и шёл напролом к тому месту, где меня волокли. Лицо у него было страшное. Он бил направо и налево, расшвыривая всех, кто попадался на пути, но их было слишком много, они смыкались, вставали стеной, не пускали его, и он не мог, не успевал ко мне.

Я увидела, как он это понял.

Увидела, как за одну долю секунды он просчитал, что не добежит.

И тогда он вскинул голову. Над парадной лестницей с красной ковровой дорожкой на длинной бронзовой цепи висела огромная, хрустальная, чудом уцелевшая люстра.

Не мешкая, Всеволод ударил по цепи. Плеть перерубила ее, как нитку, и люстра полетела вниз. На моих похитителей. На меня. Но в тот же самый миг Всеволод хлестнул второй плетью, коротко и точно, и меня откинуло по полу прочь, выбросило из-под падающей громады.

Люстра обрушилась туда, где мгновение назад была я. Хрусталь и бронза рухнули на тащивших меня людей с грохотом, от которого, казалось, содрогнулся дом.

Я лежала в нескольких шагах от них. Там, куда меня отбросила его плеть. Оглушённая, исцарапанная, но живая.

И, едва разлепив глаза, едва поняв, что жива, я заспешила прочь. Сперва поползла на четвереньках, потом выпрямилась, скомкала подол испорченного платья и побежала к Всеволоду. Он перехватил меня на половине пути. Сгреб обеими руками, притиснул к себе, на одно короткое мгновение вжал мою голову себе в грудь, и я услышала, как колотится его сердце.

— За спину, — сказал Всеволод, уже отрывая меня от себя и разворачивая. — Быстро. Они сейчас ударят снова.

Я метнулась ему за спину, задрала окровавленную сорочку, вжала ладонь в мокрую от пота кожу.

И они ударили. Не поодиночке уже, а стеной, плечом к плечу, почуяв, что мы на исходе. Всеволод отражал атаку за атакой, его плеть по-прежнему со свистом рассекала воздух, но я чувствовала ладонью, как уходят из него силы.

Я вливала в него всё, что было во мне, выгребала себя досуха, но даже этого уже не хватало.

Он еле стоял на ногах. Я слышала, как рвано, с хрипом он дышит. Видела, как дрожат его руки. Кровь из рассечённого виска залила ему пол-лица, сорочка на спине под моей ладонью промокла насквозь, и я даже не знала, пот это или кровь.

А они всё наступали.

Их оставалось ещё достаточно — восемь, может, десять, — и они, почуяв, что Всеволод слабеет, пошли напролом.

Всеволод пятился. Отбивая удары, заслоняя меня собой, — но пятился. Медленно и неотвратимо. И я, вжимаясь в его спину, отступала вместе с ним, и понимала, холодея, что это конец. Что ещё немного, и он не отобьет очередной удар. Что силы кончаются. У него. У меня. У нас обоих.

— Всеволод, — выдохнула я. — Всеволод, я больше не могу дать...

— Держитесь, — прохрипел он. — Ещё немного. Только держитесь.

Ещё удар. Ещё шаг назад. Ещё.

Я зажмурилась, вжалась лбом ему между лопаток, вцепилась в него, отдавая последнее, выскребая из себя даже то, чего уже не было, и молилась, сама не зная кому, чтобы это кончилось, чтобы хоть что-нибудь случилось, чтобы...

И тогда внизу, на лестнице, закричали. Несколько человек сразу. И один за другим наступавшие на нас начали падать, хватаясь за головы. Они оседали на ступени, скручивались и выли, а их магия, направленная против нас, испарялась в воздухе.

Я рискнула обернуться. Белый до прозрачности, шатающийся Петр Сергеевич стоял у стены с закрытыми глазами и вытянутой правой рукой. По бокам от него стояли оба сына, такие же белые и измотанные со страшными, нечеловеческими лицами.

Они продавили.

Наконец-то. После долгих, бесконечных минут боя они пробили ментальные амулеты нападающих. И теперь один за другим наёмники валились на пол и больше уже не поднимались.

Вскоре подоспела и наружная охрана, которую нападавшие смяли у каретного въезда. Они очнулись, освободились и ворвались в дом. Между двух огней — Ланские сверху, охрана снизу — последние наёмники не продержались и минуты. Их смяли и скрутили.

Дым понемногу вытянуло в разбитые окна, и стало можно свободно дышать. Из проломов тянуло морозным воздухом. Внизу перекликались наши люди, раздавались сдавленные стоны. Где-то кричала женщина.

А потом всё стихло. Плеть в последний раз свистнула и погасла. Всеволод опустил руки, и я почувствовала ладонью, как в нем замолчал тот внутренний гул, что держал его на ногах последние минуты.

— Вяжите всех, — сказал он хриплым голосом подоспевшей охране. — Не добивать. Они нужны живыми.

А договорив, начал оседать на пол. Я не успела его удержать, да и не смогла бы. Только вцепилась в его плечи, и на мраморный пол мы опустились вдвоем. У той самой колонны, в которую меня швырнуло в середине боя. Всеволод прислонился к ней и запрокинул голову. Дышал он тяжело, с неприятными хрипами. Кровь из разбитого виска запеклась на щеке черной коркой. Изодранная сорочка висела клочьями. Руки, лежавшие на коленях, всё ещё мелко подрагивали.

Он был вымотан до дна. До последней капли. Я не представляла прежде, что человека можно так выжать.

Я придвинулась вплотную и вжалась в его бок, обхватив поперек обеими руками. Сидела так тесно и близко, как не сидела ни разу за все эти дни. Всеволод поднял дрожащую руку и обнял меня. Прижал к себе крепко, надавив ладонью между лопаток, я почувствовала, как он уткнулся лицом мне в макушку и глубоко, судорожно выдохнул.

— Больше мы так драться не будем, — сказал он глухо, не поднимая головы от моих волос. — Никогда. Слышишь, Саша? Когда тебя поволокли... — он не договорил и только сильнее прижал меня к себе.

— Но ты же меня спас...

— В этот раз. А если бы люстры под рукой не случилось? А если бы я на полшага не дотянулся плетью?

И он чуть отстранился, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Мне плевать, кем тебя видит Юсупов. Сражаться со мной ты больше не будешь. Все.

Я подняла руку и, не думая, коснулась ладонью его щеки. Провела по запёкшейся крови, по колючей от вечерней щетины скуле.

Он замер под моей рукой. Как замирала прежде я под его. И, не дав себе времени испугаться, не дав рассудку вмешаться и всё испортить, я подалась вперёд и поцеловала его.

Губы у него были сухие, с солёным привкусом крови и пота, и Всеволод на мгновение застыл, не поверив. А потом рука его на моей спине сжалась, и он ответил. Осторожно, словно я могла в любой миг отпрянуть, словно он всё ещё боялся меня спугнуть.

Но я не отпрянула.

И не почувствовала того знакомого, вбитого в тело ужаса. Было только отчаянное, захлёбывающееся счастье, ведь мы оба живы, и Всеволод был рядом.

А потом меня обдало знакомым холодом. Я узнала его мгновенно. Этот особенный, ни на что не похожий холодок, что полз по хребту всякий раз, когда мир вокруг замирал под магией Оболенского.

Резко отодвинувшись от Всеволода, я вскинулась и заметалась взглядом по разгромленному залу, чувствуя, как сильно колотится от страха сердце. Словно вот-вот выскочит из груди. Я ждала, что вот сейчас всё застынет, и из этой мертвой неподвижности выступит Михаил Оболенский.

Но ничего не застыло.

Люди двигались. Оболенского нигде не было.

— Саша, — Всеволод подался ко мне, придержав за руку. — Что? Что такое?

Я ещё раз обвела зал глазами.

Значит, показалось.

Повернувшись к Всеволоду, я перевела дыхание и рассеянно покачала головой. Сама еще не верила себе до конца.

— Ничего, — сказала я тихо. И снова придвинулась к нему, забралась под его руку. — Ничего. Показалось.

Всеволод мне не поверил. Напрягся всем телом, и я увидела, как он оглядел зал поверх моей головы.

— Я подумала, что Оболенский... — все же призналась я, ощущая себя ужасно глупо. — Холод по позвоночнику прошел. Когда он прежде появлялся, я всегда холод чувствовала.

— Амулет же на тебе? — тихо спросил Всеволод. — Вот и умница, — добавил, дождавшись моего кивка. — А теперь давай вставать. Пора. Здесь скоро половина Петрограда соберется.