Глава 58

Пленных было шестеро.

Все остальные были либо серьезно ранили, либо после вмешательства Ланских нуждались помощь другого менталиста. Но шестеро уцелели. Их связали, обыскали, сорвали с них амулеты и отволокли в столовую.

Столовая пострадала меньше парадной лестницы. Здесь тоже всё было вверх дном: перевёрнутый стол, битая посуда, вырванные из паркета гвозди и дверные петли — но стены стояли, потолок держался, и даже роскошная люстра уцелела.

Допрашивать задержанных Всеволод взялся сам. Не стал дожидаться, пока в особняк прибудет половина Присутствия вместе с князем Юсуповым, которому уже наверняка доложили.

— Ты бы отдохнул сперва, — сказала я тихо.

— Потом отдохну, — отозвался он, не глядя на меня. — Сейчас они напуганы и им больно. Их надо брать тёплыми.

И пошёл в столовую.

Я шагнула за ним. Отпускать его одного я не собиралась. Всеволод, к моему удивлению, не стал возражать.

Пока охрана рассаживала пленных, я подошла к разбитому окну и выглянула наружу.

Двор было не узнать.

У каретного въезда снег выжгли до самой земли, до мёрзлой чёрной травы, и от неё ещё шёл пар в морозном воздухе. Две старые липы у ограды стояли обугленные, дымящиеся, с обломанными ветвями. Одна ещё тлела, роняя редкие искры.

— Красиво вышло, правда?

Я обернулась. Рядом стояла Лидия Михайловна.

Волосы её растрепались, бледно-розовое платье было в саже и прожжено в нескольких местах, на щеке темнел мазок копоти. Но глаза блестели живо и азартно. От давешней глупенькой хохотушки в ней не осталось и следа.

— Мне эти липы, признаться, никогда не нравились. Батюшка Петра Сергеевича их сажал, кривые, тень от них дурная. Давно пора было, — она дернула плечиком. — Только вы Его светлости не говорите, что я намеренно, хорошо? Он ужасно расстроится. Он такой сентиментальный сделался с возрастом, жуть берет порой. Будет грустить по липам. Ах...

Я очень пыталась сдержаться, но не вышло, и я рассмеялась в голос. Хорошо, что мы стояли поодаль, а мужчины были заняты. Никто не обратил внимания.

— Хорошо, — пообещала я с самым серьезным лицом. — Ничего не расскажу Его светлости.

— Вот и славно, — пропела Лидия Михайловна. — А вы молодец, Александра. Теперь понятно, почему Сева ради вас с семьей порвал.

И, подмигнув мне, отвернулась и пошла к своему Аркадию, который сидел у стены и держался за голову.

Проследив за ней, я повернулась к Всеволоду. Севе.

Он как раз сел напротив пленных и оправил на себе изодранную сорочку. И оглядел связанных долгим, спокойным взглядом дознавателя.

Они сидели у стены, все шестеро. Побитые во время схватки, притихшие. Кто-то тяжело дышал, кто-то смотрел в пол, кто-то — с вызовом. Амулетов на них не было. От менталистов их больше ничто не защищало, и они это знали.

Пётр Сергеевич встал у Всеволода за плечом. Старый князь был белее полотна, шатался от усталости, но глаза его горели недобрым огнём.

— Дай мне четверть часа, — проговорил он глухо, глядя на пленных. — И я вытяну из них всё. До донышка. А что не вытяну — то выжгу, чтоб не мучились.

Двое пленных дёрнулись. Один побледнел так, что стал одного цвета с князем.

— Не надо, дядя, — негромко сказал Всеволод, не оборачиваясь. — Не вмешивайтесь.

— Отчего же?

— Оттого, что они под арестом. А арестованных пытать нельзя.

Князь Ланской фыркнул, не став сдерживать недовольство, а шестеро пленных будто бы приободрились. Но ровно до той секунды, пока Всеволод не подался к ним и не произнес так же ровно и тихо, как говорил с дядей.

— А вот что можно, господа, — так это выкинуть любого из вас вон в то окно. Со второго этажа на мёрзлую землю, головой вниз. И записать в бумагах, что он сам, в горячке боя, оступился и выпал. Свидетелей в этом доме хватит, и все подтвердят что угодно, потому что все видели, что вы тут устроили. И спросу с меня не будет никакого.

Он помолчал и улыбнулся улыбкой, которая пробирала до нутра.

— И терпения у меня осталось ровно на одного из вас. Так что советую не тянуть. Пока я ещё в добром расположении духа. Оно у меня нынче, — он чуть усмехнулся разбитыми губами, — на исходе. Как и терпение.

И один из шестерых, судорожно сглотнув, подал голос первым.

— Я скажу. Я всё скажу, ваше благородие. Только не в окно, Христом-богом прошу.

Он был молод — моложе прочих, — с рассечённой бровью и трясущимися губами.

— Имя, — коротко бросил Всеволод.

— Гришка. Григорий Головин, ваше благородие. Служил в боевых, а потом... — он сглотнул, — потом выгнали. За пьянство.

— Кто тебя нанял, Григорий?

— Хорёк.

— Кто такой Хорёк?

— Человек, — Григорий облизнул губы. — Прозвище у него такое. Настоящего имени не знаю, вот вам крест. Худой, юркий, морда у него узкая, оттого Хорьком кличут. У него всегда работа найдётся для таких, как я.

— Где он тебя отыскал?

— За Обводным. Есть там доходный дом Кувшинниковой, а при нём трактир, «Якорь» называется. Туда всякий сброд ходит, ну и мы тоже. Хорёк там третьего дня объявился, стал народ сбивать. Торопился он. Половину вперед серебром заплатил. Обещал вторую после дела.

— Сколько вас было?

— Двадцать, — Гришка опустил голову. — Было двадцать.

Всеволод не изменился в лице.

— Что за дело вам поручили?

— Взять барыню, — он кинул быстрый, затравленный взгляд в мою сторону и тут же отвёл глаза. — Вот эту. Нам фотокарточку показывали. Велено было взять живой и целой. За живую обещали полную плату, а за мёртвую — ничего. Хорёк ещё и пригрозил, что с того, кто её зашибёт, сам шкуру спустит.

— Кто заказчик? — спросил Всеволод.

— Не знаю, ваше благородие, — Гришка замотал головой, и в глазах его плеснул неподдельный ужас. — Вот этого не знаю, хоть режьте, хоть в окно. Мы люди маленькие. Нам Хорёк платит, а кто Хорьку платит — про то нам не докладывают. Оно и лучше для здоровья, ваше благородие, меньше знаешь...

— ...дольше живёшь, — ровно закончил Всеволод. — Это верно.

И улыбнулся, и Григорий задрожал так, что зубы начали клацать безостановочно.

Всеволод обвёл взглядом остальных пятерых.

— Кто-нибудь добавит к сказанному? Про Хорька, «Якорь» и заказчика, — он наклонился к ним. — Тот, кто добавит что-то дельное, поедет в Присутствие первым и с пометкой, что сотрудничал.

Пленные сперва молчали, а потом заговорил самый старший из них, уже седой мужик.

— Хорёк не один работал. При нём был ещё человек. Не из наших. Чистенький господин. Из благородных, сразу видать.

— Откуда знаешь?

— Приметил, когда Хорёк к нему бегал докладывать. Лица не разглядел, темно было. Но по рукам видать было, что господин. Такие руки кайлом не машут.

Во взгляде Всеволода впервые за допрос блеснуло темное, холодное удовлетворение. Господина, к которому бегал Хорёк, муж намеревался достать из-под земли.

Всеволод помолчал, обдумывая что-то, а потом он снова подался к пленным.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим, дело выгорело, и вы взяли бы барыню. Что дальше? Куда вы должны были её доставить?

Пленные переглянулись. Заговорил тот же, седой:

— Хорьку и сдавать. Уговор был, что, как возьмём, вывозим из города. К Обводному, там место есть, пустырь за складами, рядом с «Якорем». Туда Хорёк должен был подъехать и принять.

— Когда?

— Дак нынче. Как управимся. Никто ж не знал, как мы тут надолго, — седой цинично усмехнулся. — Хорёк обещал ждать.

Всеволод замер, а затем повернулся к охране.

— Этих — под замок и стеречь, глаз не спуская, до прибытия князя Юсупова. Головина и второго, — он кивнул на седого, — держать отдельно от прочих. Доложите, что они сотрудничали.

Гришка, услышав, вскинулся с отчаянной надеждой:

— Так вы, ваше благородие, зачтёте, что я сам, добром?..

— Зачту, — коротко бросил Всеволод. — Живой останешься. Это намного больше, чем ты заслуживаешь.

Сказал он и отошел. Не нужно было даже спрашивать, что он задумал. Я все поняла, когда увидела, как в его глазах вспыхнул охотничий азарт. Стоило только услышать про Хорька и пустырь у Обводного канала.

— Саша, — он заговорил первым, — ты пока останешься здесь. Безопаснее места во всем Петрограде не найти.

— Ты же выжат досуха, — я придержала его за запястье, — у тебя нет сил, чтобы...

— Схватить одну мразь сил много не нужно, — Всеволод мотнул головой. — Медлить нельзя. У таких, как он, нюх хорошо развит. Почувствует неладное и сбежит. Да и я не один поеду. Возьму кого-нибудь из охраны с собой, а ты будь здесь и дожидайся князя Юсупова.

Я держала его за запястье и не отпускала.

Умом я понимала, что он прав. Что медлить нельзя, что, если нить оборвётся, другой такой может и не быть. Что в особняке Ланских я и вправду в безопасности, а он не может взять меня с собой.

Всё это я понимала.

А отпустить не могла.

Потому что час назад его чуть не убили у меня на глазах. Потому что он и сейчас едва держался на ногах. И все равно собирался ехать ловить убийцу в ночь.

— Ты вернёшься? — спросила я тихо.

Вопрос вышел глупый, детский. Но я не удержала его в себе.

Всеволод замер. А потом накрыл мою руку, вцепившуюся ему в запястье, своей широкой тёплой ладонью.

— Вернусь, — сказал он. — Слово даю. Я вот сказал тебе на лестнице, что все хорошо будет. И гляди, — его разбитые губы дернулись в тщательно подавляемой усмешке, — все хорошо и сложилось.

Нарочито медленно я оглядела окна без стекол, подпалины от огня, искореженные паркет, осколки на полу, трещины на мраморе, почти уничтоженную парадную лестницу и кивнула предельно серьезно.

— Да. Неплохо вышло.

— Вот и я о том тебе толкую.

Изо всех сил я попыталась улыбнуться и спрятать за натянутой улыбкой страх. Это оказалось так больно: когда есть человек, которого ты не хочешь отпускать, потому что боишься потерять. Гораздо больнее и тяжелее, чем не иметь никого.

Всеволод словно мысли мои прочитал. Костяшками пальцев осторожно провел по моей щеке и сказал тихо:

— Я приставлю к тебе двоих. Из наших, надёжных. Они не отойдут ни на шаг. Дождись Юсупова, перескажи ему все, что было. А как я вернусь, поедем к Славе и домой. Хорошо?

— Хорошо, — прошептала я.

— Вот и умница.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб. А потом выпрямился, отнял руку от моей щеки и разом переменился. Сделался опять дознавателем.

— Двое — к княгине, — бросил он охране. — Головой отвечаете. Остальные, кто цел, — за мной.

И, не оглядываясь, пошёл к дверям.