Глава 60

Домой мы добрались в четвертом часу. За Славой в Присутствие решили не заезжать. Я решила, а Всеволод, подумав, согласился. Мне было страшно, что если еще что-нибудь случится, мы будем отвечать не только за себя, но и за Славу. И я рассудила, что в Присутствии сейчас для него будет надежнее всего. Там Игнат, там множество особистов, утром туда явится князь Юсупов, а следом мы. Я провожу Всеволода на службу и тогда заберу Славу. А может, и сама останусь с ним, побудем там вдвоем.

Ещё в особняке у Ланских я написала брату короткую записку: что мы оба живы, целы и утром непременно за ним приедем. Записку в Присутствие пообещал доставить один из дознавателей.

— Он умный мальчик, — сказал Всеволод. — Он поймет.

Я кивнула, но вину испытывать не перестала. И все же домой мы отправились без Славы.

Дома, несмотря на поздний — или уже ранний — час, нас ждали.

Всеволод, оказывается, отправил кого-то предупредить ещё от Ланских, и в доме горели окна. Тимофей Иванович распахнул двери, едва экипаж остановился. За его спиной с ноги на ногу переминалась почему-то заплаканная горничная, а из глубины коридора пахло чем-то теплым и вкусным.

У нас забрали верхнюю одежду, и Тимофей Иванович, ни о чём не спрашивая, доложил коротко и деловито: горячее готово, вода закипела, ванны наверху налиты, чистое белье в спальнях.

Ни один из них не спросил ни слова о том, что случилось. И никто не ахнул при виде крови на лице Всеволода и моего обугленного подола. Им не впервой было встречать хозяина в подобном виде.

Всеволод, едва сняв шинель, прошел из прихожей прямо в гостиную, дошел до кресла у камина и рухнул в него. Со всего маху, всей своей тяжестью. Кресло жалобно заскрипело. Он запрокинул голову на спинку, вытянул ноги и уронил руки на подлокотники.

И замер. Не шевелился почти. Только грудь медленно, тяжело поднималась и опускалась.

Я остановилась в дверях и смотрела на него.

— Как же я устал… — сказал он.

— Тебе нужно поесть. И поспать перед тем, как поедешь в Присутствие.

— Угу, — отозвался он, не открывая глаз. — Сейчас. Одну минуту.

Тихо я подошла к нему и встала подле кресла. Поколебавшись мгновение, протянула руку и осторожно провела ладонью по его влажным, слипшимся от засохшей крови волосам. Отвела пряди со лба, погладила у виска — того, что без ссадины. Всеволод вздохнул, плечи у него опали, и он совсем растекся по креслу. Теперь уже не жмурился. Теперь он блаженно прикрыл глаза и еще сильнее вытянул ноги, расслабившись под моей рукой.

У меня вдруг перехватило горло. Ладонь дрогнула, но я продолжила неспешно поглаживать его по голове. Порой спускалась чуть ниже, и ощущала тогда колючую щетину.

Так продолжалось недолго.

В какой-то миг Всеволод глубоко вдохнул, будто собираясь с силами, открыл глаза и повернул голову. Поймал мою руку, что гладила его по волосам, и коротко, устало прижался губами к ладони.

— Всё, — сказал он и с усилием поднялся из кресла. — Надо привести себя в порядок.

— И правда надо, — согласилась я.

Мы поднялись наверх и разошлись по своим комнатам. Горничная уже дожидалась меня в спальне. Она помогла мне выпутаться из платья, которое осталось лежать на полу бесформенной обугленной грудой, распустила и расчесала спутанные волосы, смыла с меня всю эту ночь: копоть, кровь, гарь, чужую грязь. Я сидела, покорно отдавшись её рукам, и почти дремала, и только когда она полила мне на голову тёплой воды, очнулась и чуть не расплакалась — так это было хорошо.

Меня растёрли, укутали в тёплое, обрядили в чистую сорочку и плотный халат. Глаза слипались. Тело просило одного: немедля лечь и провалиться в сон.

И всё же я заставила себя спуститься в столовую, чтобы поесть, иначе силы не вернутся. А мне нужны были силы. Очень нужны.

Всеволод сидел за столом в чистой сорочке и с влажными после ванны волосами. Рассечённый висок он промыл и залепил. Перед ним стояла тарелка, и он механически, безо всякого аппетита ел. Просто закидывал в себя топливо, чтобы завтра снова держаться на ногах.

Он поднял на меня глаза, когда я вошла. Кивнул на стул рядом.

Я села и принялась за еду. Так же молча, так же через силу.

Мы ели вдвоём в тишине и не говорили ни слова. Потому что сил больше не осталось.

Осилив, сколько смогла, я поднялась.

— Спокойной ночи, Всеволод. Или уже утра.

— Наверное, все же утра, Саша, — Всеволод поднял на меня глаза. — Спи. Разбужу, как встану и буду собираться в Присутствие.

И я пошла к себе. Но вопреки ожиданию, я не уснула, едва голова коснулась подушки. Тело моё изнемогало от усталости, каждая косточка ныла и просила покоя, а сон всё не шёл.

Стоило мне закрыть глаза, и я видела лестницу. Дым. Чувствовала чужие руки, которые волокли меня куда-то. Слышала ужасающий грохот. Меня обдавало ветерком от рухнувшей люстры. Я снова была в платье, и его пропитывала кровь Всеволода... А по позвоночнику все ходил и ходил тот особенный холодок, который я почувствовала в самом конце.

Меня начало трясти. Мелкой, противной дрожью изнутри. Я не могла остановить ее, не могла отвлечься. Я лежала в тёплой постели за запертыми дверями, под охраной, а меня колотило, как в ознобе, и зуб на зуб не попадал от страха.

Я не могла больше быть одна.

Устав терпеть, я встала и босиком прошла к смежной двери, застыла перед ней и долго не решалась поднять руку.

Дура, сказала я себе. Взрослая женщина. Прожила несколько жизней. А стоишь у двери мужа среди ночи, как перепуганная девчонка, что бежит от страшного сна к родителям в спальню.

И всё-таки я подняла руку. И тихонько поскреблась в дверь.

Несколько мгновений было тихо, и часть меня трусливо, облегченно выдохнула. Всеволод спит. Вот и славно, пусть спит. И мне давно пора отправиться в постель, взять себя в руки и вспомнить, что мне не пять лет!

Я уже почти отвернулась, когда услышала торопливые шаги. Дверь приоткрылась, и в дверном проеме показался взъерошенный со сна Всеволод.

Стало очень стыдно за то, что я его разбудила.

— Я не могу одна, — сказала я жалко. — Прости. Я не могу спать одна. Мне... — я запнулась, — мне страшно. Глупо, да?

— Не глупо, — Всеволод покачал головой.

И отступил, открывая дверь шире.

— Иди сюда.

Он подошёл к постели, откинул одеяло с той стороны, что была ближе ко мне, и лёг сам, к стене, оставив мне место с краю.

Я забралась следом. И, к собственному удивлению, не замерла у самого края. Нет. Я подползла к нему сама. Придвинулась вплотную и, чувствуя, как горят щёки, тихо попросила:

— Обними меня. Пожалуйста.

Повернулась к нему спиной, и Всеволод осторожно обнял меня сзади. Его широкая ладонь легла мне на грудь чуть выше сердца, не требуя ничего, просто удерживая. Я чувствовала его тёплое дыхание в своих волосах.

Дрожь, которая колотила меня в холодной пустой спальне, начала стихать.

— Спи, Саша, — шепнул он мне в волосы. — Я здесь. Никто не придёт. Спи.

И я уснула.

В полной, ничем не омрачённой безопасности.

***

Утром мне показалось, что прошло всего пять минут.

Я закрыла глаза в кольце мужских рук, и в следующий же миг кто-то тронул меня за плечо, и я, вынырнув из глубокого сна, кое-как разлепила веки.

За окном серело позднее зимнее утро.

Уже полностью выбритый и одетый Всеволод стоял у постели. От взъерошенного и растёкшегося по креслу человека, которого я видела ночью, не осталось и следа.

Он проснулся намного раньше меня. Встал, умылся, оделся — и, судя по всему, нарочно не будил, пока не привёл себя в полный порядок.

— Доброе утро, — сказал он тихо. — Не вставай пока, полежи ещё. Я распорядился, завтрак подадут, когда спустишься.

— Который час? — пробормотала я.

— Начало девятого. Не спеши, время есть, — Всеволод помедлил. — Как ты?

Я прислушалась к себе.

— Хорошо, — сказала я, и это была правда. — Я хорошо спала.

— Вот и славно.

Всеволод кивнул и шагнул к дверям.

— Я тебя жду внизу, в столовой, — и вышел, прежде чем я успела ответить.

Едва за ним закрылась дверь, я выбралась из его постели и поспешила к себе. Проскользнула в смежную дверь так, будто делала что-то запретное. Быстро оделась и умылась, заколола волосы, старательно гоня прочь всякую мысль о минувшей ночи. О том, как поскреблась к нему. Как просила обнять. Как уснула в кольце его рук.

Ничего необычного не случилось, твердила я себе, застёгивая платье. Ровным счётом ничего. Мне было страшно, я пришла к мужу, он меня утешил, я уснула. Всё.

Почему-то не помогало.

Перед тем, как спуститься, я расправила плечи и придала лицу самое спокойное выражение, на какое была способна. На лестнице прислушалась к себе: спина болела уже меньше. Ушибленный вчера затылок не напоминал о себе, а синяки на плечах, там, где вцепились чужие руки, из багровых за ночь сделались желтоватыми.

На магах всегда заживало как на собаке.

Раньше эта пословица меня обижала. Что-то было в ней унизительное, звериное. А теперь я думала: как же хорошо, что это правда. Как хорошо, что на нас заживает как на собаках, иначе после вчерашнего мы бы попросту не выжили.

Всеволод уже сидел за столом. К чашке с кофием притрагивался гораздо чаще, чем к тарелке. Я опустилась на стул напротив, и какое-то время мы ели молча.

— Из Присутствия прислали записку, — сказал Всеволод, придвинув к себе кофейник — С утра пораньше.

Я бросила на мужа вопросительный взгляд.

— Заказчик, на которого указал Хорёк, заперся в своём загородном имении и не выходит. — он невесело усмехнулся. — И грозится, что подорвёт себя вместе с домом, прислугой и всеми, кто внутри, ежели ему не дадут уйти.

— Подорвёт?

— Обложился, говорят, порохом, — Всеволод пожал плечами. — Или блефует, или и вправду обложился. С загнанным в угол человеком никогда не угадаешь. Оттого и стоят вокруг, не лезут.

Я отложила вилку.

— Так тебе надо ехать! — воскликнула я. — Немедля. Если он там...

— Куда спешить, — Всеволод качнул головой и снова взялся за кофий. — Там моя плеть мало чем поможет, Саша. Князь Юсупов едет, мне доложили. Пообещает ублюдку высочайшее помилование, если тот сдастся и никого не тронет.

Он одним глотком допил кофий и поставил чашку.

— Так что спешить некуда. Князь его выманит, его доставят в Присутствие. Никуда он не денется. И тогда мы с ним, — в голосе его прозвучало что-то тёмное, — тоже потолкуем.

Я внимательно посмотрела на мужа.

«Тоже потолкуем». Тем же ровным голосом и с той же тёмной ноткой он говорил Юсупову ночью про Хорька. «Мы с ним потолковали. По душам».

— Прежде, — начала я осторожно, не в упрёк и не в укор, а просто вслух додумывая мысль, — ты к задержанным относился иначе.

Всеволод спокойно, без тени вины посмотрел на меня в ответ.

— Прежде, Саша, — произнес он буднично, — они не пытались сжить со свету мою жену.

А потом коротко усмехнулся сам себе.

— Прав был Дмитрий Павлович, — обронил он. — Влюблённый дознаватель теряет рассудок.

А затем отодвинул стул и упруго, пружинно поднялся, будто и не было бессонной ночи.

— Ну, доедай, и поедем, — сказал он уже другим, деловым голосом. — Слава заждался.

И, проходя мимо моего стула к дверям, наклонился и коротко поцеловал меня в макушку.