Всеволод Демидов-4

Ещё от ворот стало видно, что имение доживает последние годы: колонны облупились, у флигеля провалилась кровля, а окна второго этажа были заколочены. Парк запущен, дорожки не чищены со дня, как выпал первый снег, а оранжерея стояла с выбитыми стёклами не первую зиму.

Имение было оцеплено. По всему периметру парка стояли особисты, а на подъездной аллее Всеволод увидел множество саней и экипажей. На морозе исходили паром лошади.

Всеволод вошел в дом, скользнул равнодушным взглядом по выбитым дверям. Под ногами у него хрустело стекло. Мимо него прошли двое, волоча бочонок с порохом. По лестнице сверху сносили ящики с бумагами, и дознаватель у подножья отмечал каждый в описи. Кипела привычная работа.

В малой столовой шёл допрос. Всеволод мельком увидел в приоткрытую дверь, что говорили со слугами. Из кабинета в глубине дома выносили содержимое стола.

Князь Юсупов ждал его в большом зале. Здесь было тише, и князь стоял посреди пустого пространства, под осыпавшейся лепниной.

— А, Всеволод Кириллович. Скоро приехал.

— Гнали, ваша светлость.

— Это ты верно сделал, — кивнул князь. — Ну, стало быть, видел. Порох мы вытащили. Весь, какой нашли, и, полагаю, весь, какой был. Взрывать ему больше нечего.

— А он сам?

— Сам заперся в гостиной, — князь кивнул на высокие двустворчатые двери в глубине зала. — И оттуда заявил, что выйдет и станет говорить только с тобой.

Всеволод глянул на двери.

— Сколько с ним людей?

— Никого. Дворню он выпустил ещё под утро, сам выгнал. В гостиной он один.

Всеволод стянул перчатки и сунул за пояс. Расстегнул шинель, скинул её на подвернувшийся стул. Мундир под ней был застёгнут наглухо, и амулет лежал под сукном у самого горла.

— Всеволод Кириллович, ты береги себя. Он воздушник, и воздушник недурной, ты это знаешь не хуже меня. В четырёх стенах его плеть режет не слабее твоей, — Юсупов смотрел на него без обычной своей ласковой издёвки.

— Знаю, ваша светлость.

— Щитов я тебе здесь не поставлю. Слишком просторно. Могу поставить только на дверях, но толку от этого будет...

— Не надо, — Всеволод коротко мотнул головой.

— Ну, ступай тогда. Да помни, что жена тебя ждет.

Всеволод усмехнулся и пошёл через зал к дверям гостиной.

Никита Сабуров был магом воздуха. И, вопреки тому, что полагали люди несведущие, хороший воздушник был опасен почти как боевой маг: плеть, сотканная из уплотнённого воздуха, режет не хуже стали, а бьёт не слабее, чем боевая. Разница лишь в том, что боевая видна, а эта — нет. Её не разглядишь, покуда она не вспорет тебе горло.

И в училище Сабуров был хорош. Потому-то его Глеб приметил. Сапоги ему много кто готов был лизать, но себе под руку княжич Черкасов брал далеко не всех.

Всеволод остановился перед высокими дверями и прислушался. За ними было тихо.

Он постоял мгновение, потом постучал и негромко, спокойно проговорил:

— Никита, это я. Всеволод.

За дверью что-то скрипнуло. Затем шаркнули шаги, звякнул ключ, и створка приоткрылась. Всеволод вошёл, и дверь за ним тотчас затворили и заперли снова.

Это было смешно. Он мог эту дверь выломать щелчком пальцев. И Сабуров знал, что он мог. И знал, что Всеволод знает. Но все равно затеял эту игру с ключами.

В гостиной было холодно. Камин не топили, видно, со вчерашнего, и при дыхании изо рта шел пар. Мебель стояла как попало, сдвинутая с мест. Портьеры были задёрнуты наглухо, и в полутьме белели чехлы на креслах.

Никита Сабуров стоял у окна, отступив в тень.

Он мало переменился за минувшие годы. Такой же худой, с длинной шеей и покатыми плечами. Только виноватой улыбки на лице больше не было. Лицо было серое, глаза красные, а на подбородке блестела двухдневная щетина. Сюртук на нём был мятый, воротник расстёгнут.

Всеволод оглядел его с ног до головы и невольно скривился.

Бывал у нас в доме. Часто.

Он представил, как это ничтожество расшаркивалось перед Александрой в передней, целовало ей ручку, а после уходило и молчало. Молчало год за годом.

Тёмное поднялось в нём разом, во весь рост, и Всеволод придавил его усилием воли. Не сейчас. Не для этого приехал.

— Ну вот я и пришёл, — сказал он ровно. — Говори.

Сабуров облизнул губы.

— Что мне будет? — выпалил он.

Всеволод посмотрел на него пристально и вздёрнул бровь.

— За что, Никита? За то, что ты нанял двадцать человек, которые едва не вырезали Ланских? Едва не убили княгиню Демидову-Вяземскую? Едва не убили меня?

Он помолчал.

— Тебя казнят.

В полутьме было слышно, как у Сабурова стучат зубы.

— Я не хотел... — забормотал он. — Клянусь тебе, Всеволод, я не хотел никого убивать. Уговор был взять её живой. Я нарочно сказал, я двадцать раз повторил Хорьку, чтоб волоса на ней не тронули! Я думал, тихо выйдет.

— А что с ней дальше сталось бы, ты не подумал?

Сабуров осёкся.

— Ты бы её увёз... А после? Что бы с ней делали после, Никита? Куда бы её дели? Кому передали?

Сабуров сглотнул. Пальцы его дрожали и мелко перебирали край мятого сюртука.

— Он бы её не тронул, — пробормотал он совсем тихо, не поднимая глаз. — Он ведь жениться на ней собирался...

Ярость, вскипевшая в груди, ослепила. Всеволод глотнул воздуха, и из горла у него вырвался рык, который заставил Сабурова отпрыгнуть к стене.

Всеволод сжал и разжал кулаки. Он глядел на свои пальцы и видел, как держит в этих самых ладонях тощую шею Никиты Сабурова. И на миг ему сделалось страшно от самого себя.

— Довольно об этом, — обронил он тяжело.

— А если я расскажу? — осмелев оттого, что Всеволод успокоился, Сабуров подался вперед. — Всё расскажу, слышишь, все. Назову имена. Имя. Я ведь не для себя, не для себя ее хотел...

— Тебя всё равно казнят.

— Погоди! А ежели каторга? Пусть на рудники, я согласен, только не казнь! Или ссылка. А вы получите всё, что я знаю! Разве это не выгоднее? Всеволод, разве не выгоднее?

Всеволод молчал и, сжав зубы, терпел, пока внутри него прогорит дотла бешенство.

Никита с ним торговался. Стоял перед ним и торговался за свою шкуру, а днем ранее по его приказу Сашу волокли по битому стеклу.

— Хорошо, — сказал Всеволод. — Допустим.

Сабуров вскинулся.

— Правда?

— Я сказал: допустим. Я ничего не обещаю, у меня нет на то власти. Помилование даёт Государь, приговор выносит суд. Но всякое слово будет тебе зачтено.

— Этого мало!

— Мало?!

Всеволод шагнул к нему, и Сабуров вновь шарахнулся и врезался лопатками в стену.

— Мало, говоришь? А ты чего ждал, паскуда? Что тебе спасибо скажут? Что тебя по головке погладят и отпустят домой?

— Всеволод...

— Молчать! Ты нанял двадцать головорезов и пустил их в дом, где сидели дети. Там были дети, Никита. Старухи. Прислуга. Там была моя жена!

Всеволод перевёл дыхание.

— Тебе повезло, что я нынче в добром расположении духа, потому что вчера у меня было настроение похуже, и тот, с кем я в этом настроении беседовал, до сих пор шепелявит.

Сабуров судорожно закивал. Лицо у него сделалось совсем белым, а на лбу выступила испарина, несмотря на холод в комнате.

— А теперь слушай меня внимательно, — сказал Всеволод, отступая на шаг. — Ты сейчас откроешь рот и станешь говорить, а я стану решать, стоит ли то, что ты говоришь, хоть одного слова в твою пользу.

Он поправил рукав мундира.

— Начинай.

— Мне Глеб приказал людей через Хорька найти. Черкасов, — добавил он зачем-то.

Как будто они знали второго Глеба, с которым могли спутать первого.

— На словах, да? — хмыкнул Всеволод. — Удобно, Никита, на Глеба всю вину переложить. А он поверенными себя окружит и сухим выйдет.

— Не выйдет, — быстро сказал Сабуров.

— Отчего же?

— Оттого, что у меня не одни слова. У меня бумаги есть. Я дурак, да не совсем. Я на всякий случай кое-что откладывал.

— Что именно?

— Разное, — Сабуров опасливо покосился на Всеволода, который начал терять терпение, и заторопился. — Расписки. Записочки. Кое-какие счета... А в последний раз торопились ведь. Двадцать амулетов купить Глеб меня отправил. Сперва в банк с поручением, потом уже к дельцу. На дельца тоже укажу, коли нужно. Но не это важно. Важно, что подписанное Глебом поручение, чтобы мне деньги выдали, я умыкнул. Как почувствовал. Вытащил и с собой забрал.

— Где оно? — коротко спросил Всеволод.

— Не здесь. Я в другом месте держу. О нём никто не знает. Ни Глеб, ни отец его, никто. Я отведу... отведу, коли ты мне бумагу покажешь, где написано будет, что меня не...

Сабуров вдруг замолчал на полувздохе. Не поперхнулся и не осекся. Он просто перестал двигаться и застыл с приоткрытым ртом.

Пылинки в узкой полосе света между портьерами повисли неподвижно.

И стало тихо.

Такой тишины Всеволод в жизни не слышал. Пропали не только голоса за дверью — пропало всё.

И вдоль хребта у него прошёл холодок.

Значит, ловушка.