Всеволод Демидов-5

Значит, ловушка.

На то, чтобы принять решение, у него было несколько секунд.

Затаиться? Притвориться застывшим, как притворился в экипаже, выждать и подпустить ближе? Нет. В тот раз вышло, потому что Оболенский не ожидал. Глупо полагать, что второй раз он попадется на ту же уловку. Притворство долго не продержится. А вот за его спиной Оболенский мог делать, что угодно, и Всеволод этого не видел. И такой расклад был по-настоящему опасен.

Ждать нельзя.

Нужно бить.

Всеволод стремительно, всем телом развернулся и одновременно хлестнул боевой плетью туда, где загривком ощущал чужое присутствие.

— Ну здравствуй, Михаил Андреевич.

Оболенский оказался проворнее, чем Всеволод рассчитывал. Он метнулся вбок раньше, чем плеть дошла до него, и та достала его самым кончиком. Вскользь прошлась по плечу, распорола ткань и отшвырнула Оболенского к стене. Он с размаху впечатался в неё лопатками и охнул.

Но концентрации не потерял. Все вокруг продолжало быть застывшим.

В экипаже Всеволоду удалось сбить магию Оболенского благодаря Александре и той силе, которую она влила в него рекой. А нынче Саши рядом не было. Была только его собственная плеть, которой он мог хлестать сколько угодно, но не мог сделать главного. Не мог вернуть времени ход.

Оболенский оттолкнулся от стены и выпрямился. Прижал ладонь к задетому плечу, глянул на кровь. И устало, недобро усмехнулся.

— Юсуповский, — сказал он, кивнув на грудь Всеволода.

Он не видел амулета, но понял, что тот есть: иначе Всеволод стоял бы столбом, как Сабуров.

— Надо же. Неужто тебе его насовсем отдали? — он скривил губы. — Пожалел старик своего цепного пса. Не ждал от него такой щедрости.

Всеволод не ответил. Только усмехнулся в ответ — так же скупо — и чуть сместился вбок, разворачиваясь к нему всем корпусом и не сводя глаз.

Плетью он не бил. Держал её при себе, свёрнутой, тлеющей на кончиках пальцев. Хлестать ею без ума значило зря жечь то немногое, что в нём ещё оставалось после вчерашнего. Он вновь выжидал.

— Зачем ты здесь, Михаил Андреевич? — спросил ровно.

— А ты не догадался?

— Догадался. Оттого и спрашиваю.

Всеволод сделал ещё полшага в сторону, обходя. Оболенский повернулся за ним следом, сохраняя расстояние между ними.

— Это ты Глеба надоумил на Ланских напасть? Отвлечь хотел?

Оболенский следил за каждым его движением.

— Княжича Черкасова и надоумливать не пришлось, — обронил он. — Он Александру Николаевну хотел до зубовного скрежета заполучить. А после позора на Собрании — и подавно.

Всеволод слушал его молча, не сводя глаз.

— Ты Глебу, верно, не сказал, что живая Александра тебе ни к чему? — спросил он тихо. — Запамятовал?

Оболенский вздрогнул, и Всеволод понял, что угодил точно в цель.

— Сказал ему, что от меня хочешь избавиться, а ее пусть себе забирает?

Голос у него был ровный, но на кончиках пальцев уже потрескивало. Злость, что не исчезла после Сабурова, стала лишь крепче, и с рук срывались искры.

Тёмное шевельнулось в нём, поднялось.

Он смотрел на человека, из-за кого Александра прожила две жизни, полные боли. На того, чьи игры со временем швыряли её из смерти в смерть, отдавали Глебу... И скрежет её зубов, когда она говорила о прошлом, и то, как её тело шарахалось от резкого движения, и её ночной страх, — всё это было делом рук того, кто стоял сейчас перед ним.

— Из-за тебя, — сказал Всеволод, и голос его сел. — Всё, что с ней было. Ты её искорёжил.

Оболенский смотрел на него, склонив голову набок. А потом усмехнулся, и в этой усмешке была такая стылая пустота, что у Всеволода мороз прошёл по коже.

— Из-за меня, — согласился он. — Верно. И знаешь что, Всеволод Кириллович? Она меня благодарить должна.

Искры на пальцах Всеволода вспыхнули ярче.

— Что ты сказал?

— То и сказал. Неблагодарная у тебя жена.

Плеть сорвалась с руки Всеволода прежде, чем он успел подумать. Оболенский увернулся от неё. Качнулся вбок, и она распорола пустоту, вырвав клок из портьеры за его спиной. Он даже в лице не изменился. Будто ждал.

— Ты думаешь, я её мучил, — бросил Оболенский, выпрямляясь. — Всё-то у тебя просто, Всеволод Кириллович. Я мучил, ты спас. Я ублюдок, ты — герой.

Он шагнул в сторону, продолжая их медленный круг.

— Только ты подумай, сколько людей на свете душу бы отдали за второй шанс? За то, чтобы прожить наново, зная всё наперёд. Исправить, что напортили. Не похоронить того, кого схоронили. — Голос его сделался тише, глуше. — А за третий? Ты бы вот отдал?

Всеволод не ответил. Но плеть на его руке чуть притухла.

— То-то, — Оболенский криво усмехнулся. — Каждый бы отдал. И я бы отдал. Всё, что имею, и что не имею, за один только шанс. Но из-за ублюдка Юсупова я не могу. Из-за щитов, что он выставил той ночью. Я могу ходить куда угодно — в любой век, в любое время, — а в ту единственную ночь, что мне и нужна, — не могу.

Он остановился и поднял глаза, и в них плескалось что-то такое, от чего даже Всеволоду сделалось не по себе.

— Так что ежели тебе охота кого винить, что мне нужна сила твоей жены, чтобы сломать щиты Юсупова, старого ублюдка и вини. Он погубил моего отца и старшего брата. Весь мой род, до последнего человека! По приказу Государя, ласкового вашего Государя, — его голос дрогнул и сломался, и Оболенский замолчал, задохнувшись.

Он говорил с такой убеждённостью, с такой выношенной, вызубренной за годы правотой, что видно было: он верит в каждое своё слово. Долгое время он жил этой правдой. Она держала его на ногах и не давала опустить руки.

— Всё, что я делаю, — я делаю оттого, что Юсупов не оставил мне иного выбора. Вини его, Всеволод Кириллович. Не меня, — докончил Оболенский, справившись с собой.

Всеволод слушал, и злость, что было притихла, поднялась в нём снова, во весь рост.

Мало Оболенскому было искорёжить две жизни Александры. Теперь он стоял и переиначивал всё так, будто он не палач, а жертва. Будто не он решал, жить его жене или умереть, а князь Юсупов повинен во всём, что творил этот человек своими руками.

— Складно, — сказал Всеволод, и голос у него был тяжёлый, недобрый. — Складно ты себе всё разложил. Юсупов виноват, Государь виноват, Александра, верно, тоже виновата, что умирать не согласилась. Да весь свет виноват. А ты — так, страдалец. Тебя обидели, вот ты и вынужден.

Оболенский вскинул на него глаза.

— Ты не знаешь, о чём...

— Знаю довольно, — Всеволод мотнул головой.

Искры на его пальцах затрещали громче.

— Знаю, что моя жена тебя ни о чём не просила. Слышишь? Ни-о-чём. Она не просила её воскрешать. Не просила проживать одну и ту же жизнь дважды, трижды. Не просила помнить в этот раз, как её ломали и убивали. Ты ей это не подарил. Ты это на неё взвалил.

— Я дал ей...

— Ты ничего ей не давал! Ты себя мнишь благодетелем, но правда проста, и ты её знаешь не хуже меня. Тобой не жалость движет, а чистый эгоизм. Ты хочешь спасти отца и брата. И ради этого готов губить кого угодно — её, меня, всех подряд, — сколько угодно раз. Вот и всё. Вся твоя правда.

Оболенский молчал. На скулах у него медленно перекатывались желваки.

— Так будь хоть раз честен, — тихо и жёстко добавил Всеволод. — С собой хотя бы. Признай: тебе плевать на Александру. Тебе нужна её сила, не её даже, а сила Вяземских, что течёт в ней. Признай — и не марай её тем, что она тебе якобы обязана.

Он перевёл дыхание. И закончил уже другим голосом, ровным и страшным в своей простоте:

— А заодно признай и другое. Раз уж мы начистоту с тобой говорим.

— Что ещё? — глухо процедил Оболенский.

— Что твой род погубил твой отец.