Глава 61

Всеволод уехал, а я осталась.

Слава, устроившись в хозяйском кресле, чертил на листе бумаги какой-то замысловатый механизм — не то самодвижущийся экипаж, не то летательную машину, — и, высунув от усердия кончик языка, ни на что вокруг не обращал внимания. Я сидела напротив, смотрела на дверь, за которой скрылся мой муж, и не находила себе места.

Сидеть и ждать. Опять.

Я уже знала, каково это. Ночью у Ланских насиделась вдоволь, глядя на дверь. И знала, что это худшее из всех занятий на свете: ждать человека, который уехал туда, где опасно, и не мочь ничего.

И вот я снова сидела.

А Всеволод ехал к Никите Сабурову.

В прошлой жизни я с трудом выносила его общество, потому что мне претил его заискивающий взгляд, его постоянное полное согласие с каждым словом Глеба. Смотреть на него было тошно.

В ушах сам по себе возник разговор Глеба и Никиты, которому я когда-то стала свидетельницей.

Черкасов сидел за отцовским столом в кабинете, а перед ним стоял бледный, униженный Сабуров, и Глеб говорил ему ленивым, глумливым голосом: «Опять твой родитель? Опять по кабакам? Ну на, держи, вытащи его, покуда не наделал сраму на весь Петербург».

И Сабуров брал его деньги. Брал, сгорая от стыда, и благодарил, и кланялся.

Отец у него был пропойца. Спустил всё до нитки. Валялся по трактирам, и Сабуров годами вытаскивал его оттуда и платил по его долгам. А Глеб давал на это деньги. И тем держал Никиту крепче любой цепи. Потому что знал самое грязное. Потому что мог в любую минуту вытащить это на свет.

Для Сабурова отец-пьяница был раной, которая не заживала. Стыдом, что жёг сильнее страха смерти.

Ведь это же можно было использовать. Сабурова схватят — не нынче, так завтра. Привезут в Присутствие и будут допрашивать. А в допросе, я уже знала, самое важное — найти, где у человека болит, и надавить. Сабурова кулаками не проймёшь — он и без того весь соткан из страха. А вот стыдом...

— Слава, — сказала я. — Посиди тут. Мне нужно поговорить с Игнатом Ивановичем. Я скоро. Никуда не выходи, слышишь?

Брат кивнул, не отрываясь от чертежа.

Я выглянула за дверь. Один из приставленных ко мне охранников тотчас шагнул следом, второй остался у кабинета, при Славе. У проходившего мимо молодого чиновника я спросила, где найти Игната Ивановича Корнева, и тот, окинув меня быстрым любопытным взглядом, указал: в конце коридора, налево, последняя дверь.

Я дошла и постучала.

— Да, — отозвались изнутри.

Я приоткрыла дверь и заглянула в тесный, заваленный папками кабинет, в котором остро ощущался запах табака. За столом среди бумажных гор сидел Игнат.

— Не помешаю?

Игнат поднял голову и, узнав меня, отложил перо.

— Александра Николаевна. — Он поднялся, отодвинув со скрежетом стул. — Проходите.

Он смахнул со стула у стола ворох бумаг, освобождая мне место.

— Как Слава? — спросил он, усаживаясь обратно. — Не заскучал ещё?

— Чертит летательную машину. Ему теперь не до меня.

Игнат усмехнулся.

— Славный мальчишка.

— Игнат Иванович, — я перешла к делу, — я к вам насчет Сабурова. Я знаю, что Всеволод Кириллович уехал его задерживать... А я тут сидела и вспомнила кое-что о Никите и подумала, это может пригодиться на допросе. Вы ведь будете Сабурова допрашивать, когда его привезут?

— Может статься, и буду.

— Тогда, думаю, вам полезно будет это знать. — Я перевела дыхание. — У него отец — горький пьяница. Спустил состояние, влез в долги и, я думаю, по сей день таскается по кабакам. И это для Сабурова самое больное, что есть. Он всю жизнь этого стыдится и всю жизнь это прячет, и в обществе считают, что его батюшка — игрок. Но он не столько игрок, сколько пьяница. И наследство Никиты пропил.

Игнат слушал, чуть подавшись вперёд.

— А вы откуда это знаете, Александра Николаевна?

Я выдержала его взгляд.

— Просто знаю, — сказала я ровно. — И это правда. Сабуров привык, что все считают его отца неудачливым игроком. И это в нашем обществе не стоит порицания. Но он не игрок, он пьяница, и это Сабурова сломает, коли вы на него надавите.

С минуту Игнат молчал, глядя на меня, затем кивнул. И, задумавшись, принялся барабанить пальцами по столу.

— Стыд. Что ж, это хорошо, Александра Николаевна. Стыд в человеке глубоко сидит.

— Вот и хорошо, — сказала я, не испытывая к Сабурову ни малейшей жалости.

Игнат ещё побарабанил пальцами, потом откинулся на спинку стула и посмотрел на меня как-то задумчиво.

— Спасибо, Александра Николаевна, — произнес он неторопливо. — Это и впрямь полезно будет. Признаться честно, я удивлен даже. Не всякий вот так смог бы прийти и рассказать менталисту о слабости другого человека. Чтобы я знал, куда больнее всего будет бить.

Я подавила усмешку. Она была бы сейчас неуместна.

— Словом, — продолжил Игнат, — теперь мне яснее.

— Что яснее?

— Отчего Всеволод пошёл на то, на что пошёл. Я, признаться, поначалу не понимал. А теперь гляжу на вас и понимаю.

Что-то в его голосе царапнуло меня. Какая-то тяжесть, спрятанная под простыми словами.

— На что пошёл? — спросила я.

Игнат осёкся. С его лица сошла лёгкость, а на смену ей проступила досада человека, который сказал лишнее и слишком поздно это заметил.

— Так, — обронил он, отводя взгляд к бумагам на столе. — К слову пришлось.

— Игнат Иванович.

— Служба, Александра Николаевна, — он попытался улыбнуться, но вышло скверно. — Мало ли на что нашему брату приходится идти по службе. Я не о том.

Но я уже не могла отступить. Не после того, как он это сказал.

— Вы о чём-то другом, — проговорила я медленно. — Не о службе. Вы сказали — «пошёл на то, на что пошёл». Что это значит, Игнат Иванович?

Он молчал.

— Всеволод от меня что-то скрывает?

Игнат тяжело провёл ладонью по лицу.

— Вот же язык мой, — пробормотал он с досадой, обращённой к самому себе. — За пятнадцать лет ни разу не подвёл, а тут... — Он не договорил и посмотрел на меня прямо. — Александра Николаевна, вы только не подумайте худого.

— Не подумаю, коли вы мне расскажете.

Игнат помолчал, будто в последний раз взвешивая, не смолчать ли. Но было уже поздно, и он это понимал.

— Дмитрий Павлович давно искал себе преемника, — сказал он наконец. — И когда подвернулся повод, предложил Всеволоду сделку. Чтобы тот стал его преемником, взял на себя Собрание, как придёт время, власть и остальное, что Всеволод на дух не переносит, а взамен...

Игнат помедлил.

— А взамен Юсупов дозволил ему жениться на вас.

Я сидела и молчала.

В тесном прокуренном кабинете было тихо.

Оказалось, Всеволод отдал за меня своё будущее.

Свою жизнь наперёд. Кресло, которого не хотел. Власть, которую презирал.

И ни словом мне об этом не обмолвился.

— Он поэтому... — начала я и не договорила.

Игнат смотрел на меня, и на лице его была написана искренняя, глубокая досада.

— Дурак я, — сказал он глухо. — Прав был Всеволод — надо было ехать домой да спать, тогда бы я не наболтал лишнего. Вторые сутки на ногах, вот язык и развязался. — Он потёр лицо ладонями. — Простите меня, Александра Николаевна. Не моё это было дело вам говорить.

— Нет, — тихо сказала я. — Хорошо, что сказали.

— Не хорошо. — Он покачал головой. — Он ведь потому и молчал, что не хотел, чтоб вы знали. Он бы это до самой смерти в себе носил и вам не показал.

Я молчала, глядя в пол.

— Я не вправе просить вас молчать перед мужем, — продолжал Игнат медленно. — Не после того, как сам все разболтал, но всё же скажу вам, что Всеволоду будет легче, коли он не узнает, что вам известно. Он всё это затевал ради вашего покоя.

Игнат посмотрел на меня.

— Подумайте об этом, Александра Николаевна. Только и всего.