Глава 62

— Игнат Иванович, — сказала я, и голос у меня был твёрже, чем я ожидала от себя. — Я мужу не скажу. И вас не выдам. Даю слово.

— Спасибо, Александра...

— Но взамен я вас кое о чём попрошу.

Он насторожился.

Я помолчала, собираясь с мыслями.

— Мне нужно, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — чтобы вы залезли в мою голову. И сделали мне больно. По-настоящему. А я стану вам сопротивляться.

Покров мне давался слишком медленно, а время было нынче роскошью, которую я не могла себе позволить. Мы тренировали его со Всеволодом, но он меня жалел. Его магия едва-едва меня касалась. Кололась чуть ощутимо, как крапива, и этого было мало. Тело моё не верило в опасность и не отзывалось. Опасности и не было. Был только мой муж, который скорее сам бы умер, чем причинил мне настоящую боль.

И вот теперь передо мной сидел человек, который причинить боль умел.

С минуту Игнат смотрел на меня так, будто не расслышал. А потом лицо его переменилось.

— Александра Николаевна, — произнес он медленно, — побойтесь бога. Что вы такое говорите?..

— То, что слышите.

— Да к чему вам это? — Он даже привстал. — Вы... вы понимаете, о чём просите? Я не иголкой уколю, я вам в самую душу залезу. Это больно и страшно. Люди у меня на допросах криком кричат и после месяцами спать не могут. А вы просите, чтоб я это с вами сделал? Добром? Нет. Нет, и не просите.

— Игнат Иванович...

— Всеволод меня убьёт, — сказал он с чувством. — И будет прав. Он вас бережёт!

— Всеволод не узнает, — пообещала я. — И вы правы, он меня бережет, и этого довольно. Мне не нужно, чтобы берегли ещё и вы. Потому что мир ни меня, ни его беречь не будет.

Игнат нахмурился.

— На нас вчера напали двадцать человек. Меня едва не украли. Всеволода едва не убили у меня на глазах.

— Всё это я знаю, — глухо сказал Игнат. — Но при чём тут я, Александра Николаевна? Чего вы от меня-то хотите? Зачем вам, чтобы я лез вам в голову?

— Затем, что у меня есть Покров.

Он замер.

— Родовой дар Вяземских, — пояснила я. — Щит, что отражает чужую магию, обращая её против нападавшего.

Я перевела дыхание.

— Мне некогда ждать, пока он проснётся сам собой. За мной охотятся, вы это знаете. Я должна уметь защитить себя сама, иначе мой муж так и будет разрываться. А научиться я могу только через боль. Такую, чтобы тело поверило.

Я посмотрела ему в глаза.

— Мне нужно, чтобы вы меня ударили, Игнат Иванович. По-настоящему. Иначе я не научусь.

Игнат долго молчал. Потом полез в карман, достал портсигар, вынул папиросу и вдруг замер, будто спохватившись.

— Позволите?

Я кивнула.

Он чиркнул спичкой, прикурил, глубоко затянулся. И какое-то время сидел молча, глядя не на меня, а куда-то в угол, и дым тонкими струйками уходил вверх, к прокуренному потолку.

— Александра Николаевна, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — Вы жена моего друга. И, коли я полезу вам в голову, я увижу там вещи, которых вы, верно, не хотели бы показывать чужому человеку. Вы это понимаете?

— Понимаю. Вы не увидите там ничего, чего не знал бы обо мне мой муж. Уж поверьте, — я усмехнулась и почувствовала на языке горечь.

То ли от табачного дыма, то ли от собственных невеселых мыслей.

Игнат повернул ко мне голову. Посмотрел внимательно, будто заново меня оценивал. И, кажется, поверил. Ещё несколько затянулся до самого конца, а потом наклонился к столу.

— Добро, — сказал он.

И, помолчав, жёстко прибавил:

— Только не потому, что вы обещали молчать про ультиматум князя Юсупова. Я вам помогу не из страха, что Всеволод узнает про мой длинный язык. А потому, что вы правы. Вы должны уметь себя защитить.

Он с силой вдавил недокуренную папиросу в пепельницу и провернул, гася. Затем поднялся, запер дверь и вернулся на свое место напротив меня за столом.

— Давайте руки.

Я протянула ему ладони, и он взял их в свои широкие.

— Смотрите на меня, — велел Игнат. — И не бойтесь. Как станет совсем невмоготу, я отпущу. Слово даю.

Я кивнула.

Сперва я ничего не чувствовала. Но спустя минуту, может, две в голове у меня возникло лёгкое покалывание. Я потянулась внутрь себя и попыталась выставить щит.

Покалывание сделалось сильнее, и я ощутила давление в голове. Игнат прошёл по верхам, перебирая мои мысли: картинку за картинкой, воспоминание за воспоминанием. Я чувствовала это как чужие руки, шарящие в моей голове, и всё во мне вскинулось от отвращения.

— Не пускайте меня, — донёсся откуда-то издалека его ровный голос. — Гоните. Толкайте. Ну же.

Я толкнула. И он надавил в ответ.

Вот тогда-то мне и стало больно. Он шёл глубже, а на пути его вспыхивало то одно, то другое: унижение, которого я не хотела помнить; чужие руки в темноте; голос Глеба; мой собственный липкий страх; стыд за то, что боюсь; злость на то, что стыжусь. Он касался этого, а мне казалось, будто с меня заживо сдирают кожу.

Я застонала и толкнула сильнее.

Игнат напирал. Я сопротивлялась.

Он лез всё глубже, а я пыталась вытолкнуть его и обливалась холодным потом, дрожа всем телом. Боль нарастала, и, кажется, в какой-то миг я закричала. Перед глазами у меня всё вспыхнуло белым, и эта вспышка залила и боль, и самого Игната. Я успела только подумать, что вот, кажется, и всё...

А потом провалилась в темноту.

Очнулась я оттого, что меня били по щекам, приводя в чувство. Сквозь звон в ушах пробивался встревоженный голос:

— ...ну же, Александра Николаевна. Открывайте глаза. Открывайте, кому говорю. Вот теперь Всеволод меня точно убьёт. Своими руками. И правильно сделает.

Я разлепила веки. Надо мной склонился бледный Игнат с выступившей на лбу испариной. Увидев, что я очнулась, он выдохнул и отстранился.

Я захрипела, попыталась сесть и тут же почувствовала, как из носа течёт кровь.

— Тихо, тихо. Не вставайте разом. — Игнат уже совал мне чистый платок. — Голову не запрокидывайте, наклоните вперёд. Вот так.

Я прижала платок к носу. Игнат поднялся, налил из графина воды и подал мне стакан. Руки у меня дрожали так, что вода плескалась через край.

Я пила мелкими глотками, унимая колотящееся сердце, а Игнат отошёл в угол, скрестил руки на груди, привалился к шкафу и стоял так, хмурый и задумчивый, и глядел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

Я прижимала платок к носу и ждала, что он скажет. А он всё молчал, и я не выдержала первой:

— Ну? Что-нибудь вышло?

Игнат помолчал ещё, а потом медленно кивнул.

— Вышло. Под конец, перед тем как вы... — он неопределённо повёл рукой, — перед тем как упали, я почувствовал, как меня ударило в ответ. Не очень сильно, будто ладонью в лоб. Но это было.

Я улыбнулась, а потом вспомнила, что у меня губы в крови, а еще, верно, и зубы, так что улыбку притушила. Голова болела, теперь я ощутила это сполна, но на сердце теплилась радость. Получилось! Я отразила чужой дар и ударила им же. Значит, недели тренировок прошли не впустую.

— Да, это мой дар, — прошептала я.

— Ну вот видите. Стало быть, не зря вы мне тут кровь пускали.

Игнат невесело усмехнулся и прибавил уже суховатым тоном:

— Только вот что, Александра Николаевна. Ежели вы намерены после каждого такого урока замертво валиться, то это до добра не доведёт. Эдак вы себя раньше сведёте в могилу, чем ваш Покров кому-нибудь пригодится.

Сказано было грубовато. Но я уже поняла, что грубость у Игната — это способ прикрыть то, что он на самом деле думает.

И потому не обиделась. А, утерев кровь, посмотрела на него поверх платка и не без ехидства спросила:

— А вам с Всеволодом Кирилловичем во время учёбы, стало быть, всё с первого раза давалось? Ни разу носом не ткнулись? Ни разу без чувств не падали?

Игнат осёкся. А потом коротко фыркнул.

— Ткнулись, — признал он. — И падали. И кровь пускали, — он покачал головой, и в глазах у него мелькнуло что-то тёплое, давнее.

— Вот видите.

— Вижу.

Игнат оттолкнулся от шкафа.

— Оттого и говорю: коли уж взялись, то будем делать с толком. А не так, чтоб вы у меня тут всякий раз замертво ложились, — он глянул на меня строго. — И не чаще, чем я позволю, Александра Николаевна. Не вы тут теперь распоряжаетесь, а я. Раз ввязался.

Я кивнула, пряча улыбку.

Кажется, я обзавелась учителем.

Я привела себя в порядок, сколько могла: утёрла кровь, оправила платье и кое-как заколола растрепавшиеся волосы.

— Игнат Иванович, — сказала я, — а нет ли у вас порошка от головы? Раскалывается, сил нет.

— Как не быть. У меня после иных допросов у самого голова трещит, — он порылся в ящике стола, достал бумажный пакетик, высыпал порошок в стакан с водой, размешал. — Пейте. Через четверть часа отпустит.

Я выпила горькую муть залпом и поморщилась. А потом, уже собираясь уходить, у самой двери, остановилась.

— Игнат Иванович, насчёт Всеволода...

Он повернулся ко мне.

— Давайте ему не скажем, — проговорила я. — Ни про сделку, ни про то, что я теперь знаю. И про то, что вы взялись меня тренировать, тоже не скажем. Не потому, что я боюсь, что вы меня выдадите, а вы — что я вас. Не в том дело.

— А в чём?

Я помолчала, подбирая слова.

— Просто будем его беречь. Он ведь всех бережёт, а самого его беречь некому. Вот и надорвётся однажды, если мы не приглядим.

Игнат долго смотрел на меня. А потом сделал то, чего я не ожидала.

Он шагнул ко мне и протянул руку, как подал бы ее мужчине.

— Договорились, Александра Николаевна, — сказал он.

Я вложила свою ладонь в его и крепко пожала.

— Договорились, Игнат Иванович.

И, пожимая эту сухую сильную руку, я вдруг с удивлением поняла, что этим утром я приобрела не только учителя.

Я приобрела друга.