Глава 64

Всеволод поднялся с кресла и подхватил меня на руки. Я обвила руками его шею, уткнулась лицом в горло и почувствовала, как под губами колотится его пульс.

На втором этаже он толкнул плечом дверь в мою спальню. Здесь горела лишь одна лампа, и в ее мягком свете все происходящее показалось мне вдруг ненастоящим.

Всеволод поставил меня на ноги у кровати и тут же снова втянул меня в поцелуй, не разжимая объятий, будто боялся, что стоит отпустить меня, и я передумаю и ускользну.

Но я не собиралась ускользать. Я целовала его в ответ, и во мне поднимался жар. Он зарождался внизу живота и тёк вверх, и от него наливалась тяжестью грудь, а колени отзывались дрожью. Я не знала прежде, что желание бывает таким: не покорным и не вымученным сквозь зубы, а требовательным, идущим изнутри. Я льнула к Всеволоду всё теснее, и мне было мало.

Его руки нашли крючки на спине моего платья. Он медленно расстегивал их, и шелк сползал с моих плеч, и вскоре с тихим шелестом платье упало к моим ногам. За ним последовала нижняя юбка. Я осталась перед мужем в одной тонкой рубашке, и прохладный воздух спальни коснулся моих обнажённых плеч и ключиц.

Всеволод отстранился на миг, чтобы взглянуть на меня, и меня бросило в жар, когда я заглянула в его глаза и увидела в них откровенное, неприкрытое желание.

— Красивая, — выговорил он хрипло. — Саша, какая же ты красивая...

Он наклонился и поцеловал меня в плечо, затем, чуть помедлив, в шею, тронул горячими губами мочку уха. От его ласки жар внутри меня вспыхивал все ярче и острее.

И вот тогда впервые в груди зародился липкий страх.

Тяжесть мужского тела, склонившегося надо мной. Горячее дыхание на шее. Руки, снимающие с меня одежду в полутёмной комнате. Я знала это всё. Я уже была здесь — в другой спальне, в другой жизни, с другим человеком, — и там это означало боль.

Память шевельнулась во мне, как разбуженный зверь, и подняла голову.

Я зажмурилась, вцепилась в плечи Всеволода и приказала себе: не смей.

Не сейчас. Это он. Это не Глеб. Не смей всё испортить.

И всё же холодок пополз вверх по спине.

Я прильнула к мужу всем телом. Не оттого, что осмелела, а оттого, что мне стало страшно, и в этом страхе единственным надёжным был Всеволод. Я вжалась в него, будто хотела спрятаться от холода, что полз по спине. Заглушить память его теплом. Отогреться.

И, чтобы прогнать страх, я принялась его раздевать.

Пальцы у меня дрожали, но я справилась с пуговицами его рубашки и стянула её с плеч. Он повёл руками, помогая, и рубашка упала на пол рядом с моим платьем.

Я положила ладони ему на грудь. Он не был могуч: ни бугрящихся мышц, ни тяжёлой стати. Тело у него было сухое, поджарое и крепкое. Твёрдые плечи, ровная линия ключиц, светлые следы старых шрамов на боку и ребрах. Кожа под моими руками была горячей, гораздо горячее моей.

Я провела ладонями по его плечам и груди и пошла вниз к животу, просто чтобы касаться, просто чтобы отогреть дрожащие пальцы о его жар.

И услышала, как он резко втянул воздух сквозь зубы. Я подняла на него глаза.

Всеволод глядел на меня, и всё его тело было натянуто, как струна, готовая лопнуть. Под моими ладонями ходили мышцы. Он дышал тяжело и рвано, и каждое мое прикосновение рождало в нем дрожь.

Осмелев, я потянулась к пряжке его ремня. Но он перехватил мои руки.

— Тише, Саша, — выговорил он хрипло и сглотнул. — Не так быстро.

Голос у него сел и сделался чужим. Всеволод поднёс мои руки к губам и поцеловал костяшки, обе ладони по очереди, и от этой нежданной нежности у меня защипало в глазах.

Затем он опустился на край постели и мягко поставил меня перед собой, между колен, так, что теперь он глядел на меня снизу вверх. Всеволод взялся за подол моей рубашки. Медленно, не сводя с меня глаз, он собирал тонкую ткань в ладони и вёл её вверх. По коленям и выше, по бёдрам; и там, где скользила поднимающаяся рубашка, за ней скользили и его пальцы, чуть касаясь кожи, и от этих касаний по мне бежали мурашки, жар и дрожь. Он вёл всё выше, пока я, подняв руки, не позволила ему стянуть рубашку совсем.

И я осталась перед ним нагая.

Совсем. В мягком свете единственной лампы, посреди тёплой полутёмной спальни, голая и беззащитная под взглядом мужчины. И первым порывом было закрыться, но я не стала.

Я заставила себя стоять прямо и не отводить глаз. Потому что это был Всеволод. И потому что в том, как он смотрел на меня, не было ни жадной грубости, ни оценивающего, хозяйского взгляда, который я так хорошо помнила из другой жизни.

Он глядел на меня хмельно, с восхищением, будто не мог насмотреться.

А потом медленно поднял руки — помедлил мгновение, словно спрашивая позволения, — и накрыл ладонями мою грудь. Я вздрогнула, но не от страха. От того, какими горячими и бережными были его ладони, как осторожно они легли на меня, будто держали что-то хрупкое. Он провёл большими пальцами по коже, и по мне прокатилась дрожь, и я едва слышно выдохнула, прикрыв глаза.

Всеволод не спешил.

Целовал грудь, живот и впадинку под рёбрами; вёл губами по коже так, будто хотел запомнить меня всю, пядь за пядью. И я плавилась, таяла, забывала себя. Жар во мне поднялся уже такой, что я не узнавала собственного тела, не понимала звуков, что срывались с моих губ.

Всеволод потянул меня за собой, и мы легли друг против друга поверх смятого покрывала. Его ладонь скользнула по моему боку к бедру, и там, где он касался, всё вспыхивало и сжималось разом, и я выгибалась навстречу, сама не понимая, что делаю.

И вот тут что-то во мне запнулось.

Колени мои сами собой поползли друг к другу, тело помимо воли захотело закрыться.

Всеволод почувствовал. Он всегда всё чувствовал.

Он опустил тяжёлую ладонь мне на колено и мягко повёл к внутренней стороне бедра, продолжая целовать меня, шепча что-то бессвязное, обжигая дыханием шею, пока я, дрожа, снова не раскрылась ему навстречу.

И Всеволод скользнул поцелуями ниже; туда, куда я и помыслить не могла кого-либо допустить. Я задохнулась, попыталась было приподняться, свести колени, но он удержал меня, мягко положив ладони мне на бёдра, и коснулся губами самого сокровенного.

Я вскрикнула от неожиданности. Таких прикосновений в моей жизни не было никогда. Глеб всегда брал. Всеволод — давал. И то, что он делал сейчас, губами и языком, медленно и терпеливо, вслушиваясь в каждый мой вздох, не имело ничего общего с тем, что я знала о близости между мужчиной и женщиной.

Пальцы мои вцепились в покрывало, потом в его волосы; я выгибалась, я дрожала, я слышала свой собственный голос и не узнавала его. Жар во мне свился в узел где-то внизу живота и всё нарастал, нарастал, подступал к какому-то краю, которого я не знала прежде и которого испугалась бы, если б могла ещё чего-то бояться. Стыд, страх, память — всё смыло этой волной. Осталось только его дыхание на моей коже да это невыносимое, сладкое напряжение.

Когда он отстранился, я недовольно подалась бедрами. Но вдруг услышала, как звякнула пряжка, и упали на пол его брюки. Всеволод навис надо мной на вытянутых руках.

По вискам его катилась испарина. На предплечьях натянулись жилы. Каждый мускул в нём дрожал от усилия. Он сгорал, он хотел меня так, что это было видно в каждой чёрточке искажённого лица, и всё равно медлил, всё равно ждал, глядя на меня сверху потемневшими глазами.

И тогда меня вновь накрыло.

Тяжесть. Тень. Мужское тело надо мной, заслонившее свет.

Я моргнула и не увидела Всеволода.

Я увидела Глеба.

Его лицо, склонившееся надо мной в полутьме. Его руки по обе стороны от моей головы. Его тяжесть, вдавливающую меня в постель. Боль, что сейчас будет, что всегда была, из которой не вырваться, потому что дверь заперта, а кричать бесполезно, потому что Глеб сильнее, и он мой муж, и он имеет право...

Я дёрнулась.

— Нет, — выдохнула я, уже не понимая, где я и с кем. — Нет, не надо, пожалуйста, не надо...

Мужчина надо мной замер. И я услышала голос. Голос Всеволода, голос моего мужа.

— Саша, гляди на меня! Это я. Будь со мной, слышишь? Гляди на меня!

Он отстранился и лёг рядом, взял моё лицо в ладони, повернул к себе, заставляя смотреть.

— Это я, — повторил Всеволод. — Выкинь его из головы.

Он принялся легко, нежно целовать меня, куда придётся: в лоб, в висок, в мокрые от слёз щёки, в уголки губ. И шептал между поцелуями, снова и снова, бессвязно, горячо:

— Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. Я никогда не сделаю тебе больно. Ты моя, и я тебя люблю, и я скорее сдохну, чем причиню тебе боль...

Я всхлипнула, вцепилась пальцами в его плечи и прижалась так, что между нами не осталось ничего.

— Да, — выдохнула я мужу в губы. — Это ты. Я знаю, что это ты... Пожалуйста... Я твоя, Всеволод. Хочу принадлежать только тебе. Тебе и никому больше.

И, чтобы он поверил, чтобы поверила и я сама, я взяла его руку и положила себе на бедро. Прижала его горячую ладонь к своей коже, повела выше, показывая без слов: можно. Я хочу.

А потом подалась к нему, приникла губами к груди и стала целовать солёную от испарины кожу, спускаясь к животу.

Всеволод глухо, во весь голос застонал, и этот гортанный звук обжег мои нервы, заставил вспыхнуть прежний жар. Звук вырвался из самой его глубины, словно моя ласка стала последней каплей, будто он терпел, сколько мог, и больше терпеть не осталось сил. Руки его перевернули меня и уложили под себя, но теперь в этом не было ничего страшного. Только он. Только Всеволод. Только его загнанное дыхание, его потемневшие, полные любви глаза.

— Саша... — выдохнул он.

— Да, — сказала я. — Да.

И медленно, бережно он вошел в меня. И впервые я не зажмурилась и не улетела куда-то прочь из собственного тела. Я осталась здесь. Со Всеволодом, своим единственным мужем.