Всеволод Демидов-7

Александра спала.

Спала, доверчиво уткнувшись лицом в его плечо. Одну руку она закинула ему на грудь, и Всеволод чувствовал на своей коже её ровное, тёплое дыхание. Волосы её разметались по подушке и по его груди, и он не шевелился, чтобы не потревожить ее, чтобы этот сон длился как можно дольше.

В спальне давно погасили лампу. За окном стояла глухая зимняя ночь. Всеволод лежал на спине, глядя в тёмный потолок, и не спал, хотя устал так, как редко уставал за всю свою службу.

Ему было хорошо. И ей, он знал, тоже было хорошо.

Не так, как бывает женщине в объятиях мужчины, которого она хочет без памяти. Он не обманывался и не льстил себе. Но ей не было ни противно, ни страшно — под конец не было, — а было приятно, и это он знал наверняка, и этого ему пока было довольно.

Довольно, потому что он помнил, каким это едва не стало.

Всеволод закрыл глаза и снова увидел тот миг, когда Саша вдруг замерла под ним, когда её разгорячённое и размягшее лицо застыло и побелело, а глаза широко распахнулись и уставились на него, но не на него. Сквозь него. И в этих глазах плеснулся такой ужас, такой животный страх, что всё в нём разом остыло. Желание схлынуло тотчас, будто его окатили ледяной водой. Осталась только Александра, глядящая на него и не видящая, и холодное, ясное понимание: она сейчас не здесь.

Этот взгляд он узнал сразу. Так смотрят те, кого били. За годы службы Всеволод насмотрелся разного и думал, что его уже ничем не проймёшь.

Но он не думал, что однажды увидит такой взгляд у собственной жены. Обращённый на него.

«Нет, — выдохнула она тогда, дёрнувшись. — Нет, не надо, пожалуйста, не надо».

Саша видела Глеба.

Всеволод давно перестал бороться со своей ненавистью к этому человеку. Он знал за собой это тёмное, зубастое и больше не пытался его усмирить. Глеб Черкасов заслужил всё, что Всеволод рано или поздно с ним сделает, и даже больше.

Но никогда прежде эта ненависть не была такой яркой, такой ослепительной.

Прежде Всеволод ненавидел Глеба... умозрительно. Он знал в общих чертах, что тот делал с Сашей. Мог вообразить остальное, о чём она молчала.

Но одно дело — знать. И совсем другое — увидеть своими глазами.

Нынче он увидел. Почувствовал это на собственной шкуре: как женщина, которую он любит больше жизни, смотрит на него и видит своего палача. Как она умоляет о пощаде его, никогда не поднявшего на неё руки, потому что для неё он стал другим.

С Глебом Черкасовым всё было решено, и решено давно.

Всеволод убьёт его.

Юсупов дожмёт Сабурова, Игнат подтвердит его показания, Государь подпишет указ об аресте, и Глеба возьмут. А там уж Всеволод найдёт способ.

Это было легко. С этим он давно разобрался, и совесть его на этот счёт молчала.

А вот дрожащая под ним женщина — это было не легко.

Всё, что он мог сделать для неё, он сделал.

Отстранился и убрал свою тяжесть, которая её пугала. Лёг рядом, взял её лицо в ладони и позвал по имени, чтобы вернуть. Велел глядеть на себя.

Он не помнил, что говорил тогда. Кажется, что любит. Кажется, что скорее сдохнет, чем сделает ей больно. Он говорил это, не думая, потому что не знал, чем её удержать.

И Саша узнала его. Увидела его. Вцепилась в плечи, притянула, сказала «это ты, я знаю, что это ты», а затем сама положила его ладонь себе на бедро.

Доверилась ему. Отдала ему себя.

И тогда всё, что он держал в узде эти недели, прорвалось разом.

Обладать ею оказалось и мукой, и сладостью.

Мукой, потому что каждое движение приходилось выверять. Укрощать себя, чтобы не спугнуть и не сделать ей больно. Он хотел жену так, что темнело в глазах; хотел жадно, грубо, по-мужски. И всё это приходилось глушить, быть нежным и медленным, когда каждая жила в нём кричала о другом.

А сладостью, потому что она была под ним, наконец его, вся его. То, о чём он думал, запирая смежную дверь; то, чего не позволял себе даже вообразить до конца, чтоб не сойти с ума, теперь было явью. И оттого сладость эта была почти нестерпимой, острой до боли, и мешалась с мукой так, что он сам не разобрал бы, где одно, а где другое.

Он любил её. И желал её. И одно не было чище другого. Просто и то и другое жило теперь в нём вместе. Единым целым.

Он и не думал, что можно так.

Всеволод открыл глаза, повернул голову и посмотрел на жену.

Ничего из этого он ей не скажет никогда.

Он подтянул Сашу к себе, устроив на своей груди, и прикрыл одеялом её обнажённое плечо.

***

Посыльный явился к шести утра.

Всеволод, привыкший просыпаться от любого шороха, услышал шаги в коридоре. Кто-то прошёл до его комнаты и постучал несколько раз. Не дождавшись ответа, потоптался у запертой двери и двинулся дальше, к спальне Александры. Тихий стук повторился.

Саша проснулась мгновенно. Она подскочила в постели, ошалело моргая, не понимая спросонья, где она и что за звук её поднял. Всеволод, уже вставший, положил ладонь ей на плечо.

— Тихо, — сказал он вполголоса. — Это ко мне. Лежи.

Он подхватил с кресла покрывало, обернул его вокруг бёдер и отпер дверь.

За ней стоял заспанный Тимофей Иванович в наспех наброшенном сюртуке. В одной руке он держал свечу, в другой — вдвое сложенный лист.

— Простите великодушно, Всеволод Кириллович, — проговорил он, отводя глаза. — Из Присутствия прибыл посыльный и велел безотлагательно вам передать.

Всеволод развернул записку и склонился к свече. Князь Юсупов писал, что к Государю уже отправлен нарочный с проектом указа об аресте Глеба Черкасова, а кровник Ртищев взял след и кое-что нашел.

Дочитав, Всеволод поглядел на Тимофея Ивановича.

— Ступай. Скажи посыльному, что я скоро буду.

Дверь затворилась. Спать этой ночью больше Всеволоду не придется. Нужно ехать на службу. Впервые за десять лет кто-то по-настоящему взял след Оболенского.

Он обернулся. Александра сидела в постели, натянув одеяло к подбородку, и смотрела на него уже без малейшего сна в глазах.

И Всеволод на мгновение забыл про Ртищева.

Такой жену он видел впервые.

Простоволосой. Всегда убранные тёмные волосы рассыпались по её плечам и легли на грудь, прикрытую одеялом. На скуле отпечаталась подушка. Лицо ещё заспанное и разнеженное. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде было всё сразу: и тревога, и вопрос, и что-то робкое и новое, пока неназванное.

Они оба помнили эту ночь. Всеволод видел это в том, как она покраснела, встретившись с ним глазами. Чувствовал в самом себе. Ему не хотелось никуда ехать. Хотелось вернуться к ней под одеяло и не отпускать до полудня.

Но нельзя было.

— Что случилось? — тихо спросила Саша.

Всеволод подошёл, сел на край постели и, не удержавшись, отвёл прядь волос с её щеки, заправил за ухо. Она не отстранилась.

— Ничего дурного, — сказал он. — Скорее доброе. Указ об аресте Черкасова уже везут Государю. И Ртищев, кровник, взял след Оболенского. Мне надо ехать, Саша.

— Мне ехать с тобой? Или...

— Лучше со мной. Дом охраняют, но мне спокойнее, когда ты у меня на глазах. Никого еще не взяли, Саша. Я не хочу оставлять тебя одну.

Он ждал, что жена согласится, но Александра не ответила сразу. Она отвела глаза, без надобности поправила одеяло, и на щеках у неё проступил румянец.

— Я бы лучше осталась, — проговорила она, — и побыла дома. Займусь делами и Славой, у него именины скоро. К тому же после вчерашнего я не вполне... — тут она всё же запнулась, и румянец сделался гуще, — мне бы отдохнуть.

Всеволод нахмурился, не понимая.

— Ты дурно себя чувствуешь? — спросил он встревоженно. — Голова? Спина?

— Нет. Не голова. — Саша опустила взгляд на смятые простыни, а потом, не выдержав, взглянула на него так, что он наконец понял.

Понял и мысленно обозвал себя чурбаном.

Ну, конечно. Первая её ночь с мужчиной, а он зовёт её трястись в экипаже через полгорода, а после оставит на весь день одну в кабинете под чужими взглядами.

Всеволоду стало жарко от собственной несообразительности.

— Прости, — сказал он неловко. — Не подумал. Конечно, оставайся. Отдыхай, сколько нужно.

Чтобы скрыть неловкость, Всеволод заговорил деловым тоном.

— Значит, ты будешь дома. Охрана удвоена, на сей счет я спокоен. Попрошу Игната тебя проверить, как отоспится. Главное — никуда не выходи одна и не выпускай Славу.

Александра слушала, и на губах у неё пряталась чуть заметная улыбка.

Всеволод же, отдавая эти распоряжения, с некоторым запозданием осознал, что стоит перед своей женой посреди её спальни, замотанный в одно только сползающее покрывало.

Он прочистил горло.

— Словом, — закончил уже не столь уверенно, — так и сделаем.

И, сообразив, что дальше стоять этак решительно не годится, и пора наконец сыскать где-то среди разбросанной по полу одежды свою рубашку и брюки да убраться к себе, он подобрал с кресла то, что попалось под руку, и, придерживая непослушное покрывало, направился к смежной двери.

За спиной он расслышал тихий, сдавленный смешок.

Спустя четверть часа Всеволод как раз закончил одеваться, когда отворилась смежная дверь.

Александра остановилась на пороге, кутаясь в халат. Она прислонилась к косяку, обхватила себя руками за плечи и проследила взглядом, как муж затягивает ремень и одёргивает уже застёгнутый мундир.

— Береги себя. Хорошо?

— Ты себя тоже, — ответил он.