Всеволод Демидов-8

В Присутствие Всеволод приехал, когда серое зимнее утро едва-едва набрало силу.

Здание уже гудело. Его встречали кивками, к нему оборачивались, кто-то на ходу бросил, что Дмитрий Павлович спрашивал, скоро ли он будет. Всеволод отвечал коротко и шёл дальше.

Прежде чем пойти к князю Юсупову, Всеволод написал две короткие записки. Первую — Игнату, чтобы заглянул к ним вечером, а вторую — Лидии. Позапрошлым вечером Александра, отогревшись и придя в себя, со смехом рассказала ему, как его невестка во время суматохи, пока особняк Ланских наводняло Присутствие, утащила у князя заветную вишнёвую наливку, и как они вдвоём, забившись за портьеру, эту наливку и уговорили.

Жена фыркала и хихикала, когда говорила, и была похожа на девятнадцатилетнюю девицу, которой, собственно, и являлась. Поэтому Всеволод и решил попросить невестку навестить Александру, пока он на службе.

Закончив, он вызвал посыльного, чтобы отправить две записки, одну Корневу, другую на Миллионную в особняк дяди.

А уж после этого поднялся и пошёл к Юсупову.

Князь был не один.

В его кабинете у окна стоял человек, которого Всеволод видел прежде лишь дважды: Ртищев. Немолодой, сухой, с невыразительным серым лицом и тяжёлыми, будто налитыми свинцом веками, из-под которых глядели внимательные глаза. Лучший кровник Присутствия, а может, и всей Империи. Про него говорили, что он чует человека по капле крови так, как гончая чует зверя.

— А, Всеволод Кириллович, — Юсупов повернулся ему навстречу. — Проходи.

Тот притворил за собой дверь и коротко кивнул кровнику.

— Афанасий Львович.

— Всеволод Кириллович. — Ртищев наклонил голову. — Это ваша работа, стало быть. Кровь?

— Моя.

— Хорошая работа.

— Взяли след? — Всеволод перевёл взгляд с одного на другого.

Ртищев ответил не сразу. Помолчал, пожевал сухими губами, размышляя.

— И да, и нет, — признался он с досадой.

Ему, лучшему, нелегко было признавать, что работу свою он сделал не до конца.

— Подозреваемый ваш на месте не сидит. Нигде не задерживается дольше, чем на день. Я нащупал несколько мест, где он бывает чаще прочего. Но именно что бывает. Явился, переночевал, сгинул. Он будто и не человек вовсе, а сквозняк. Дунуло — и нет его.

Всеволод поверх серой макушки кровника поймал взгляд Юсупова.

Ртищев ведь не знал, кого ищет. Но суть Оболенского уловил точно.

— Что ж, — сказал Всеволод вслух, обращаясь к кровнику. — Сквозняк или не сквозняк, а места, где бывает, у него есть. Расставим людей и подождём.

Дальше Ртищев на карте подробно указал точки, в которых бывал подозреваемый. Всеволод глядел на них и хмыкал про себя: все совпадало. И особняк дяди, и заброшенное поместье Сабурова, и улица по пути на вокзал, когда Оболенский остановил их с Сашей экипаж... А дальше он начал присматриваться пристальнее. Ртищев указал на приют, где вырос Вячеслав, и на загородное поместье Вяземских, которое Саша с братом покинули. И их городской особняк. Под конец кровник назвал ресторан «Медведь» на Большой Конюшенной.

И про этот ресторан Всеволод, как и Юсупов, уже слышал накануне от Сабурова. Там в отдельном кабинете Глеб Черкасов любил встречаться с людьми.

— Можно как-нибудь по давности разделить точки? Где бывал давно, а где — совсем недавно? — спросил он у Ртищева, когда тот замолчал.

Кровник не ответил сразу. Он повёл над картой раскрытой ладонью и помрачнел.

— Не могу я их по давности разложить, — отозвался он с некоторой оторопью. — А должен бы. Я прежде всегда чуял, где след старый, где свежий. Они для меня как годовые кольца на срезе. Разом всё видно.

Он выпрямился и взглянул на Всеволода с растерянностью.

— А с этим — не так. У этого след весь ровный. Будто он во всех углах был одновременно. И сегодня, и пять лет назад. — Ртищев покачал головой. — Такого я не встречал ни разу. Никак не пойму, в чём дело...

Он замолчал, хмурясь, недовольный собой и своим ремеслом, которое впервые за долгие годы дало сбой.

Всеволод и Юсупов снова переглянулись. Оба понимали, отчего кровь ведёт себя не по-людски. Но говорить об этом при Ртищеве не следовало.

Князь первым нарушил молчание.

— Полно, Афанасий Львович, — сказал он своим ласковым, обволакивающим голосом. — Вы сделали больше, чем кто бы то ни было. Места мы теперь знаем, а прочее — не ваша забота. Ступайте, Афанасий Львович, отдыхайте. Наработались.

Ртищев коротко, всё ещё хмурясь, поклонился и вышел. Едва за ним затворилась дверь, Юсупов переменился. Князь отошёл к столу, опёрся на него обеими руками и исподлобья поглядел на Всеволода.

— У нас мало времени. Слишком много вокруг чужих глаз и ушей. Рано или поздно поползёт слух. И кто-нибудь сложит два и два и поймёт, что один из Оболенских жив.

— Тогда нам следует поторопиться, — спокойно произнёс Всеволод.

Он шагнул к столу и снова склонился над картой, изучая россыпь помеченных Ртищевым точек.

— Он бывал в приюте, где рос Вячеслав. И в загородном имении Вяземских... — задумчиво проговорил он вполголоса.

Юсупов молчал, глядя на карту.

— Диво, что ни разу не оказался возле моего дома, — также тихо сказал он.

— Разве он не окружён щитами? — искренне удивился Всеволод.

Князь вдруг издал странный звук, который можно было принять за старческое кряхтение, но едва ли бы нашелся безумец, который посмел бы утверждать, что Дмитрий Павлович Юсупов кряхтит.

— Ты, Всеволод Кириллович, слишком хорошо обо мне думаешь. Каждый день щиты держать никому не под силу... С амулетом, что ты носишь, схожая история. Ты, верно, думал, что пожадничал старик?

Всеволод коротко глянул на князя, помедлил и не стал ни соглашаться, ни отрицать. Потому что князь был прав, подобные мысли ему в голову приходили. Но и заговаривать с ним первым об этом он никогда бы не стал.

Юсупов все понял верно. Усмехнулся и сказал, пожалуй, самое искреннее, что когда-либо Всеволоду говорил за десять лет:

— Каждый такой амулет — это целая жизнь. В него надо влить всю силу взрослого мага. Всю, до последней капли. И сила эта назад уже не вернётся. Маг, который вложил себя в такой амулет, — уже не маг, а пустой сосуд. Оттого амулетов так мало.

Он выпрямился, и в лице его снова мелькнула усталость, которую Всеволод в последнее время стал замечать все чаще. Он вдруг понял, что не задумывался прежде, как создавались юсуповские амулеты. Каждый род имел свой секрет, тайну, которую строжайше хранил. Понятно было, что работа — тончайшая, и сил вложено немало. Но Всеволод не знал, что носит на шее чью-то целую жизнь.

Чей-то дар, отданный до капли.

— Вы прежде никогда об этом не говорили, — произнёс он наконец.

И Дмитрий Павлович Юсупов, председатель Собрания, гроза родов, человек, о котором никто на свете не посмел бы сказать, что он кряхтит, вновь закряхтел.

— Прежде и повода не было, — буркнул он и отвернулся к окну.

Всеволод тоже отвернулся и прочистил горло. Помолчав, он положил палец на точку у Большой Конюшенной.

— «Медведь», — произнес он как ни в чем не бывало, словно и не было разговора об амулетах. — Сабуров показал, что там бывал и Глеб Черкасов. И вот теперь выходит, что там же бывал и Оболенский. В «Медведе» они встретились и сговорились.

Юсупов молча кивнул.

— Людей бы туда выставить, — продолжал Всеволод и растёр ладонью лицо. — Да только кого? Меня узнают, а на других Оболенский магией воздействует. Его, верно, в «Медведе» ни одна живая душа и не узнает. Время останавливал, встречался с Глебом и уходил.

Юсупов поднял на него взгляд, и Всеволод заранее угадал, что скажет старый князь.

— Ты должен пойти с Александрой Николаевной.

— Нет, — коротко отрезал он. — Её я туда не поведу. К Оболенскому, который только и ждёт, чтобы её извести? Ни за что.

Князь посмотрел на него почти с отеческой жалостью.

— Ты присягал, Всеволод Кириллович, — напомнил он. — И она присягала. Оба клялись служить. Ты служишь, и для Александры Николаевны настала пора исполнить свою. Вяземские всегда стояли возле трона, на шаг позади. И обласканы были не задаром, а за верную службу. Их бросали в самое пекло. Туда, где никто уже не мог выстоять в одиночку. Такова цена их дара. Такова и была всегда цена их места подле трона.

Он тяжело, устало вздохнул.

— Оттого я и говорил тебе, помнишь, что худо это — что последней из Вяземских уродилась женщина.

Внутри у Всеволода всё вскипело.

Он молчал, но молчание это давалось ему дорого. Он служил десять лет и не помнил за собой ни разу, чтобы приказ поднимал в нём эдакую глухую, чёрную волну. Он привык. Скажут идти — идёт. Скажут взять — берёт. Так он был устроен, так его выучили, и до сей поры это его не тяготило.

А нынче в нём всё встало на дыбы. Потому что речь шла не о нём. Речь шла о том, чтобы своей же рукой отвести Александру туда, где её поджидает человек, которому нужна её смерть. Отвести и поставить приманкой. И всё в нём кричало, что он этого не сделает, чего бы это ни стоило.

Юсупов глядел на него и, кажется, читал всё это по его лицу, как по раскрытой книге.

— Переменился ты, Всеволод Кириллович, — проговорил он негромко. — Из-за неё переменился. Я тебя нынче совсем не узнаю. Тот, кого я знал десять лет, уже стоял бы в дверях. А ты вон — ощетинился, как зверь над логовом.

Всеволод вскинул голову и полоснул по Юсупову взглядом.

— Но ты уж поверь старику. Лучше вы с женой сами всё меж собой решите по своей воле, пока есть время, чем дождётесь приказа Государя. Или, того хуже, Его гнева. Он не пощадит, Всеволод Кириллович. Ни тебя, ни её. Ему нужен усилитель подле трона, а не ваше семейное счастье. Я его знаю дольше, чем ты живёшь на свете.