Глава 65

Я проводила Всеволода и вернулась к себе.

В доме было сумеречно и тихо, только где-то внизу начинала свою утреннюю возню прислуга. За окном едва серело; до настоящего света оставалось ещё с час, а то и больше. Я постояла посреди спальни, прислушиваясь к затихающему стуку копыт под окнами, покуда он совсем не растаял, и лишь тогда почувствовала, до чего же я устала.

Устала вся, до самой последней косточки.

Всё сошлось: и вчерашняя тренировка с Игнатом, после которой у меня едва не раскололась голова; и первая моя настоящая ночь с мужчиной.

Я забралась обратно в постель, ещё хранившую тепло и пахнущую им, свернулась под одеялом и позволила себе немного полежать.

И, лёжа, стала думать о том, что сказал Всеволод.

Неужто и вправду? Неужто Глеба арестуют, и с этим будет покончено? И Оболенского смогут выследить, отыскать...

Верить в это было страшно. И всё же верить хотелось. Хотелось до дрожи. Так, что щемило под сердцем.

Поняв, что уснуть уже не выйдет, я поднялась и велела приготовить мне ванну. Тёплая вода была блаженством. Я долго сидела в ней, отмокая, чувствуя, как понемногу отпускает ломоту в теле, как расходится усталость. А после, растёршись и накинув халат, подошла к зеркалу и остановилась перед ним.

Долго глядела на своё отражение.

А потом усмехнулась.

Ну и чего я там высматривала? Что рассчитывала увидеть? За одну ночь люди не меняются, это лишь в романах героиня наутро после первой ночи глядит в зеркало и находит себя иною.

И всё же.

Всё же мне упрямо казалось, что за эту ночь во мне что-то сдвинулось и переменилось безвозвратно. Я узнала, что можно иначе, и мужские руки умеют не терзать, а беречь. И это знание было теперь моим, и никто не отнимет его у меня.

И Михаил Оболенский тоже не отнимет.

Не отнимет ни этой ночи, ни этой жизни. Не заставит начать всё ещё раз, потерять Всеволода и Славу, потерять себя и очнуться неведомо где, в новой петле. Хватит. Больше он не будет играть моей жизнью, как костью, которую можно швырнуть обратно на стол и разыграть заново.

Всеволод сказал, что придёт Игнат. Вот и славно. Потренируемся. Я выучу Покров по-настоящему, так, чтобы он вставал по моей воле, а не только на пороге смерти. И тогда я сумею защитить и себя, и мужа. И никакие игры со временем не будут нам страшны.

Я оделась, привела в порядок волосы и спустилась вниз.

Славу я застала в столовой. Он уже позавтракал и теперь, разложив по всему столу свои листы, сосредоточенно чертил, время от времени слюнявя карандаш. При виде меня он поднял голову.

— А Всеволод Кириллович уехал?

— Уехал на службу, да. — Я села рядом, заглянула в его чертёж. — А ты, я вижу, опять за своё. Что это нынче?

— Крыло, — важно пояснил Слава. — Я вчера неправильно рассчитал, оно бы не удержало. Теперь переделываю.

Я потрепала его по отросшим волосам и не стала мешать.

Так прошло утро. Я успела распорядиться по хозяйству и даже начала составлять в уме список того, что понадобится к именинам Славы.

Впрочем, чем дольше я об этом думала, тем яснее понимала, как всё непросто.

До именин оставалось мало времени, а вокруг нас ничего не улеглось. Глеба не взяли, Оболенского не выследили, мы сидели взаперти под охраной, и я не знала, что из этого утрясётся к празднику, а что нет. Устраивать пышное торжество было бы безумием. А не устроить вовсе — значило обделить ребёнка, у которого будет первый день рождения вне стен приюта.

Я хотела, чтобы он запомнил этот праздник. Новая фамилия, новый род. Хотела дать ему хоть что-то, чего у него никогда прежде не было.

И была ещё одна мысль, от которой по позвоночнику пробегал холодок.

А что, если дар в нём на малое совершеннолетие не пробудится? В прошлой моей жизни именно так и случилось. Но чего ожидать в этой, я не знала. Знала лишь, что Слава ждет. Я нарочно избегала говорить с ним об этом, чтобы не вселять напрасных надежд и чтобы не было больно, если ничего не получится, но он же слышал наши разговоры, читал что-то и уже потихоньку во всём разбирался. Про малое магическое совершеннолетие он знал, потому ждал.

За хлопотами и раздумьями я и не заметила, как минул день. Пообедали мы со Славой вдвоём, а вскоре после обеда доложили, что пожаловал Игнат Иванович.

Он вошёл и коротко склонил голову.

— Всеволод велел вас проведать, — сказал он вместо приветствия. — Вот, проведываю.

Он хмыкнул и поглядел мне прямо в глаза.

— Ну что. Будем упражняться?

— Будем, — ответила я без колебаний.

Слава, поздоровавшись с гостем, поднялся к себе, а мы с Игнатом прошли в кабинет. Я притворила за собой дверь и запоздало уже подумала о том, что упустила накануне.

Он ведь влезал ко мне в голову. Проникал в мой разум.

И что он там видел?..

В моей голове, в которой хранилось две жизни и всё остальное.

Я подняла на него глаза, пытаясь прочесть хоть что-нибудь по этому сухому, замкнутому лицу. И не смогла. Он глядел на меня спокойно, чуть насмешливо и молчал.

— Игнат Иванович, — начала я осторожно, — а скажите... вот вы, когда в голову ко мне входите, как вы это видите? Образы эти. Целым куском? Или так, обрывками?

— А можно мне сперва кофию? — спросил он вместо ответа. — А то не выспался вовсе.

— Конечно.

Распоряжаясь, я подумала, до чего же они с Всеволодом похожи. Два сапога пара, право слово.

Кофий подали. Игнат обхватил чашку обеими ладонями, словно греясь, отпил и только тогда откинулся на спинку кресла.

— Александра Николаевна, вы уж не обижайтесь. Учить вас не берусь, не моё это дело. Но в другой раз вы всё-таки сперва спрашивайте, а уж потом просите менталиста к себе в голову залезть. А не наоборот.

Я посмотрела на него сперва недоумённо. Потом почувствовала, как краснею.

Потому что он был прав. А я — дура. Устала, конечно, и голова была не на месте, да и доверяла я ему как лучшему другу Всеволода. Но ведь сперва следовало подумать.

— Ну вот, — вздохнул Игнат, разглядывая меня поверх чашки. — Всё-таки смутил вас. Всеволод прав: не умею я с женщинами говорить.

— Так и есть. — Я уже справилась с собой. — Рубите не в бровь, а в глаз. Прямо как с мужчиной. Но, право, мне это даже нравится.

Он сухо, коротко рассмеялся и прибавил, посерьёзнев:

— Вы не тревожьтесь, Александра Николаевна. Ваши образы и мысли я даже урывками не разглядываю. Так ведь тоже можно, коли уметь.

Я удивленно выгнула бровь, а Игнат пожал плечами.

— Не хочу, чтобы Всеволод мне потом за это голову открутил.

И тогда я фыркнула.

— Ну, начнём? — Игнат глянул на меня вопросительно и протянул мне руки.

Я вложила свои ладони в его.

На сей раз я знала, чего ждать, и оттого было не так страшно. Я смогла потянуться к своему дару, нащупать его и даже попробовала дать отпор. Получилось далеко не сразу. Может, на двадцатой или тридцатой попытке я почувствовала, как Покров расходится вокруг меня невидимой волной, и тогда легонько толкнула Игната. И попала. Вот что было самым важным.

Правда, уже через мгновение я ослабила контроль, Покров спал, и я получила болезненный тычок внутри головы.

— Не расслабляйтесь, — велел Игнат. — Ещё раз.

Я прикусила губы, ощущая не только боль, но, ради разнообразия, ещё и азарт.

Мы повторяли снова и снова. Выходило не всякий раз, но однажды Покров встал и удержался. Ровно столько, сколько я велела, а после опустился по моей же воле, а не сам собою.

И в обморок я больше не падала. Не чувствовала ту ослепляющую белую вспышку, что вчера швырнула меня в беспамятство. Кровь носом тоже не текла, а голова хоть и болела, но не раскалывалась.

Мне было тяжело и больно, к концу занятия я взмокла и обессилела, будто таскала воду вёдрами. Но я оставалась в сознании. И удерживала контроль.

Игнат остановился первым.

— Будет с вас на сегодня, — сказал он. — Вам ещё в себя прийти надобно, пока Всеволод не вернулся.

Я глянула на часы. Всего-то семь вечера.

— Не думаю, что муж вернётся раньше одиннадцати, — хмыкнула я, и вышло, пожалуй, чуть жёстче, чем хотелось.

Игнат коротко на меня взглянул.

— Такая уж у нас служба.

— Такая, — согласилась я.

А потом прибавила, как о чём-то само собой разумеющемся, не давая ему выбора:

— На ужин, стало быть, останетесь.

Игнат не нашёлся, что возразить, да и, кажется, не очень-то хотел.

Я проводила его в гостиную, а сама поднялась наверх. Умылась, привела себя в порядок и заглянула к Славе, который корпел у себя над очередным листом. Позвала его вниз, в гостиную.

Всеволод вернулся не в одиннадцать, как я ожидала, а раньше. К девяти часам, к самой середине ужина.

Я услышала, как хлопнула дверь, и вышла встречать. Он стягивал с плеч шинель, и от него веяло морозом. Я потянулась и поцеловала его в губы, будто мы делали так уже сотню раз, а не всего второй или третий за всю нашу жизнь. И только уже отстранившись, поняла, что сердце ёкнуло. За весь этот суматошный день я ни разу и не вспомнила о минувшей ночи. А сейчас от одного поцелуя к щекам прилил жар.

Всеволод глянул через мою голову в прихожую, где на вешалке висела чужая шинель.

— Игнат ещё у нас?

— У нас. Я позвала его на ужин.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Умница.

В прихожей позади нас затопал Слава, а следом в дверях показался и сам Игнат.

Всеволод прошёл к столу, сел и утолил первый голод. А когда отложил вилку, то коротко, без предисловий, рассказал главное.

Глеба уже ищут. Государь подписал указ, и теперь можно действовать в открытую.

Я застыла.

— Неужто? — вырвалось у меня. — Так скоро?

Быстрее, чем я смела надеяться.

Всеволод кивнул.

— Да. Государь тянуть не стал.

Больше я ни о чём не спрашивала, потому что Игнат не знал о разговоре во время присяги. И для его же блага лучше ему оставаться в неведении.

Ужин подошёл к концу. Мы поднялись из-за стола, и я почувствовала на себе внимательный, изучающий взгляд мужа. Когда мы переходили в гостиную, он придержал меня за локоть, пропуская Игната со Славой вперёд, и, склонившись к самому уху, спросил вполголоса:

— Ты бледна. И выглядишь усталой. Всё ли с тобою хорошо?

Кажется, он тревожился о минувшей ночи. О том, не плохо ли мне после неё. А виною всему была тренировка. Только вот сказать ему об этом я не могла.

Я улыбнулась ему ободряюще.

— Я просто не выспалась, — сказала я, глядя прямо в глаза, чтобы он поверил. — Со мной всё хорошо, Всеволод. Правда.

Он ещё мгновение всматривался в моё лицо. Но, видно, я держалась убедительно, потому что складка меж его бровей разошлась. Он кивнул и отпустил мой локоть.

В гостиной, едва мы вошли, Игнат поднялся, собираясь откланяться.

— Ну, засиделся я у вас, — проговорил он, разминая плечи. — И так задержался дольше приличного.

— И хорошо, что задержался, — сказал Всеволод. — Есть разговор. Останься.

Он обернулся к Вячеславу, который устроился в кресле с ногами, всем видом показывая, что уходить не собирается.

— А ты, Слава, ступай к себе.

Тот насупился и вскинул подбородок.

— Я не маленький. Чего мне всё время...

— Слава.

Мальчик поглядел на него, потом на меня, поискал заступничества и, не найдя, тяжко, обиженно вздохнул. Слез с кресла, прошлёпал к двери и напоследок оглянулся, будто надеясь, что его окликнут и передумают. Не окликнули. Дверь за ним затворилась.

Всеволод подождал, пока наверху затихнут его шаги, и заговорил.

— Ртищев взял след Оболенского. И выслеживать его, судя по всему, придётся нам с Александрой вдвоём.

Недовольство в его голосе заставило меня насторожиться.

— А чья это воля, Всеволод? — спросила я тихо. — Твоя? Или Дмитрия Павловича?

Он помолчал. Потом коротко, одним углом рта усмехнулся, и усмешка вышла горькой.

— Это воля Государя. А Дмитрий Павлович лишь довёл её до меня.