Глава 71

К обеду следующего дня мы вшестером собрались в горнице за круглым столом, на котором пыхтел самовар.

Дом у Аграфены Тихоновны и вправду был большой. Как она сказала, срублен он был еще ее покойным мужем. Окошки украшали узорные наличники, а посреди горницы стояла огромная русская печь.

Вчера Аграфена Тихоновна болтала без умолку. Рассказывала про себя и выспрашивала про нас. А нынче она молчала. Наливала чай, подкладывала пироги и кивала невпопад. Глядела перед собой такими глазами, будто её ударили по затылку, и она всё никак не могла сообразить, где находится.

Я смотрела на неё поверх чашки и вспоминала, как утром Игнат позвал её в дальнюю комнату сразу после завтрака. А когда вышел, то сказал Всеволоду:

— Готово. Ничего не помнит.

— Как это — не помнит? — тихо спросила я.

— Так. Помнит, что говорили о погоде и о Фёдоре. — Он отвернулся, доставая папиросу. — К вечеру голова поболит, и всё пройдёт.

Я нахмурилась, пытаясь понять.

— Вы влезли к ней в голову без спроса и вынули кусок воспоминаний?..

— Вынул, — спокойно кивнул он. — Несколько кусков.

— Но она же вам поверила и согласия своего не давала.

Я обернулась к Всеволоду, но он лишь сказал:

— Игнат все правильно сделал, Саша. У нас нет времени, чтобы поступать мягко и собирать сведения окольными путями. И, что важнее, никто в этом городе не должен знать, чем именно мы интересовались. Ни единая душа.

— И потому можно рыться у неё в голове?

— И потому можно, — жестко отрезал он.

Мы поглядели друг на друга. И я поняла, что спорить бесполезно, что для него это не жестокость, а простое действие, вроде того как заряжают револьвер перед выходом.

А теперь сидела за столом и глядела, как Аграфена Тихоновна подливает мне чай. Когда она вышла в сени, Игнат отодвинул тарелку и подался вперед, чтобы быть ближе к каждому из нас. Он не только заставил хозяйку забыть о расспросах, он еще и сам успел ее расспросить о легендах, что бродят среди горожан, и о местах, в которые матери не пускают детей.

Что бы ни привлекало здесь Оболенских, оно должно чем-то выделяться. Может, дурной славой. Может, старинными поверьями. И точно не может быть на виду у всех, иначе долго втайне сохранить «нечто» не удалось бы. Действовать приходилось вслепую и наугад. Как в сказках, мы искали «то, не знаю что».

Про городок Аграфена Тихоновна поведала охотно. Она в нем прожила всю жизнь. Но сложность заключалась в том, что хозяйка частенько развлекала приезжих рассказами, потому в них было намешано поровну правды и выдумки, и отделить одно от другого не смог даже Игнат.

Она рассказала про пустой дом, что стоит в середине города. Он не продан и не снесен. В нем выбиты стекла и давно просела крыша. И при этом кто-то платит за него подати, иначе город давно бы прибрал его к рукам. Про забитый колодец, в котором течет дурная вода. Про сгоревший собор за рекой, в полутора верстах от города. Тот собор сгорел давно, еще до жизни бабки Аграфены Тихоновны, и местные настолько боялись ходить туда, что даже не смели растаскивать кирпич.

И, помимо этого, хозяйка припомнила еще дюжину мелочей.

— Много, — сказал Всеволод, выслушав Игната.

— Много, — согласился тот. — Во всяком уездном городке такие диковины сыщутся. У нас с тобой в Пскове их было не меньше, помнишь? Дом купца, где всякий год кто-нибудь вешался.

— Помню.

— Вот и я о том.

Я слушала их и думала о своём. Осторожно думала, будто ступала по тонкому льду. Называть вещи своими именами было нельзя. Иначе опять горло заболит.

Потому я размышляла обиняками. Что если моя недавняя догадка верна, то под такое место подходит и забитый колодец, и пустой дом, и заброшенный сгоревший собор. Колодец подходил даже лучше остальных: ведь он идёт вниз, в землю, к тому, что под ней.

Все три места годились.

— Придётся проверять все и проверять порознь, — заговорил Всеволод. — По одному в городе. К собору поедут двое. Мы не должны вызывать у горожан подозрения, иначе тот, кого мы ищем, может догадаться и сбежать.

Имя Оболенского не называлось намеренно. О том, что охотимся мы за ним, знали только Всеволод, Игнат и я. Для остальных мы выслеживали государственного преступника.

Он распределил людей, кто пойдет к заброшенному дому, колодцу и собору. Себе, конечно, отвел собор, а меня оставлял здесь под приглядом огневика.

Когда все разошлись переодеваться, я поднялась следом за Всеволодом. Нам досталась низкая комната под старой крышей с крохотным окном и узкой кроватью. Ночью вдвоем было тесно, и я порадовалась, что мы уже ночевали вместе, иначе мужу пришлось бы благородно лечь на полу, и было бы неловко.

Всеволод скинул сюртук, вытащил из саквояжа рубаху попроще и натянул через голову. Поверх надел толстый вязаный свитер, какие носят рыбаки, и снял с крючка тулуп, который накануне Игнат раздобыл вместе с лошадьми. И, облачившись, до того стал похож на простого мужика, что я глазам не поверила.

— Это неправильно, что ты отправишься без меня, — я прислонилась лопатками к двери.

— Саша, я не могу взять тебя с собой. Это даже не обсуждается.

Проглотив это замечание, я спросила:

— Ты полагаешь, вам удастся что-то почувствовать? В этом городке бывало множество магов. И если одно место обладает мощной магической... — я запнулась и подобрала другое слово, — если от него что-то исходит, то любой маг это почуял бы. Простой человек не почует, а маг — да. И давно бы уже донёс, и об этом бы знали все.

— Не всё так просто. — Всеволод присел на корточки перед саквояжем и вытащил револьвер. — Маги здесь бывали, конечно. Но никто из них не искал. Проезжий маг, который заночевал в кабаке и наутро поехал дальше, ничего не заметит, потому что он не ищет.

— Пусть так. Тысяча проехала бы мимо, а тысяча первый сообщил в Присутствие.

— И бумага бы навечно осела в недрах канцелярии, — хмыкнул Всеволод и щелкнул барабаном револьвера, проверяя.

Я вспомнила вырезки, что годами пылились в архиве, пока Игнат не додумался приложить их к карте.

— А ещё, — прибавил Всеволод, — есть вещи, которые нарочно прячут. Ты видела юсуповские щиты?

— Видела.

— И видела только потому, что тебе их показали. А не показали бы — прошла бы мимо и ничего не заметила. Нас два года натаскивали их различать. Но этому учат далеко не всех. Нас учили, потому что это наша работа. Обыкновенный маг, будь он хоть сильнее меня втрое, попросту не знает, на что смотреть.

— Нет мага втрое сильнее тебя, — я выдавила слабую улыбку.

— Ты моя жена и ты мне льстишь.

— Мне всё равно это не нравится, — посерьезнев, сказала я немного погодя. — А что, если он там? И что-то готовит? Это неправильно, Всеволод, что здесь только мы.

— Мы даже вшестером можем его спугнуть. А если появится еще десяток боевых магов, Оболенский попросту исчезнет, — Всеволод шагнул ко мне и взял мои ладони в свои, слегка сжав. — Да и правда в том, Саша, что для его поимки не нужен никто, кроме тебя и меня.

— А если он там? И меня не будет рядом, и некому будет тебя усилить? А если с ним еще и Глеб?

— Глеб в Петрограде, это известно.

— И все равно!

Такая досада копилась во мне, грозясь вот-вот прорваться, и такая тоска от несправедливости, что хотелось кричать и топать ногами, словно дитя. Я думала о спокойной столичной жизни в Петрограде. Что нынче вечером люди, как всегда, соберутся в своих гостиных, чтобы посудачить о других. И будут сидеть в тепле и сытости, в полной безопасности, пока четверо магов за сотни вёрст от них будут рисковать жизнями. А еще один останется со мной, и это даже больший риск.

Всеволод, кажется, все понял. Поднял мою руку и прижал к своей щеке, колючей после двух дней без бритвы.

— Такая служба, Саша. Кому много дано — с того много и спросят.

Я только уныло кивнула и погладила его по щеке.

— К ночи вернусь, — пообещал он.