Глава 72

Самовар я поставила сама, потому что будить хозяйку было бы бессовестно, а спать из нас троих никто не мог.

Остальные давно улеглись. Мы же сидели за столом в горнице, при тусклом свете одной лампы. Всеволод и Игнат вернулись уже в сумерках, самыми последними. Лицо у мужа было не просто серым, а пепельным, и только лихорадочно горящие глаза и едва видимые потеки крови выделялись на нем. На воротнике тулупа я увидела бурые, уже высохшие пятна.

Игнат выглядел немногим лучше. Пока мы все вместе ужинали, Всеволод сказал лишь, что разыскиваемый преступник прячется рядом со старым собором. А уже когда мы остались за столом втроем, он рассказал и про морок, и про ловушки, и про то, что сотворила с ним хлынувшая из самой земли сила.

У него руки дрожали, когда он говорил. Я не помнила, чтобы видела это прежде. Связанные присягой, при Игнате мы не могли говорить обо всём. Потому я сидела и думала, что оказалась права в тот вечер в Пскове, но не испытывала ни торжества, ни даже легкого довольства. Я чувствовала лишь горечь.

Игнат подлил себе чая. Руки у него тоже подрагивали, и он поставил чашку, не донеся до рта.

— И что мы теперь будем делать? — спросил он.

— То, ради чего мы сюда приехали. Ловить его. Пока не натворил бед, — отозвался Всеволод.

Но смотрел он не на друга, а на меня.

— Я подал знак Юсупову. Он поймет, что дело худо. Может, кого-нибудь отправит к нам или явится сам, но это все время и лишняя суета.

— Он не мог не знать, что здесь есть... такое... — осторожно произнесла я.

— Мог, — Всеволод пожал плечами. — Плетение на соборе принадлежало не ему. Мы с тобой видели его однажды. И не думаю, что увидим вновь.

Он пристально глядел мне в глаза, словно хотел передать мысль без слов. Несложно было догадаться, очемон. Оком.

Или, может быть, у князя были связаны руки, потому он не раскрывал рта. Но одно я знала наверняка: для всех было бы лучше, поставь он вокруг собора свои щиты.

— Как ты его изловишь? — спросил Игнат. — Придется поджидать его там. Нас всех переломает, пока мы доберемся до собора. А еще мороз и ветер, и открытое поле. Ни укрыться, ни спрятаться.

Всеволод потёр лицо ладонями.

— Будем ловить на живца. На меня.

— Нет! — воскликнув, я хлопнула ладонью по столу. — Нет, ни за что, — повторила уже тише, натолкнувшись на полный досады взгляд мужа.

— Но Игнат прав, — тот спокойно пожал плечами. — У собора мы его не выследим. Игнату было не так худо, как мне. Может статься, Оболенскому там и вовсе не больно. Как откликнется твой дар, мы не знаем, рисковать тобой я не намерен.

Говорил он ровным, обстоятельным голосом, словно Юсупову докладывал. Еще и пальцы загибал, отмеряя, насколько хороша его задумка.

— ... амулет наденет Саша. Я, не скрываясь, пойду по домам расспрашивать о таинственных местах в этом городке. Пусть Михаил знает, что мы его выследили. Пусть по-настоящему испугается. Он или захочет выяснить, или убить меня. Нападет, и тогда ты, — короткий взгляд на меня, — усилишь одного из наших, и мы схватим Оболенского.

— А если он решит тебя застрелить? — поинтересовалась я хриплым голосом. — Если все случится в одно мгновение, и мы не успеем. Он уже стрелял в тебя, Всеволод. Что тогда?

Муж недовольно дернул головой и ничего не ответил.

— Я должен идти, — Игнат, до того не встревавший в наш спор, подал голос. — Я хотя бы холост.

— Оболенский на тебя не клюнет. Он клюнет или на меня, или на Сашу, но без ее дара моей силы не хватит, чтобы его одолеть. А о том, чтобы шла она, не может быть и речи.

И я поняла, что пришло время рассказать.

— У меня есть Покров.

Они оба одновременно повернулись ко мне.

— Я его держу. И Оболенского выдержу, во всяком случае первый удар. А там ты успеешь.

— Ты не освоила Покров до конца, — чуть резко отозвался Всеволод. — Того, что ты умеешь, — мало. Слишком мало.

Я тряхнула косой.

— Испытай меня.

— Саша...

— Испытай!

Нехотя он пошевелил пальцами, и от его ладони ко мне устремилась слабенькая, ленивая искра. Такой только детей пугать. Злость подстегнула меня, и Покров поднялся сам. Под рёбрами у меня разжался тугой узел, и жар толчком пошёл наружу: вверх по груди к горлу, в плечи, вниз по рукам до кончиков пальцев, и сомкнулся поверх кожи тонкой невидимой оболочкой.

Искра угодила в Покров, отскочила и цапнула Всеволода за кисть. Он дёрнул рукой, моргнул и прищурился. Игнат очень внимательно рассматривал донышко своей чашки, но губы у него растянулись в довольную ухмылку.

— Я тренировалась, — сказала я, пока муж молчал. — Я уже могу ставить его, когда больно, и держать какое-то время...

— Ты не могла научиться сама, — медленно произнес Всеволод и обернулся к другу.

— Со мной Игнат Иванович занимался, — призналась я нехотя. — В Присутствии. И дома у нас.

Муж резко откинулся на спинку стула. Посмотрел на друга, потом на меня, и лицо у него стало отстраненным.

— Ясно, — сказал он.

Голос прозвучал ровно, но я его достаточно знала, чтобы уловить гнев.

— Я только не пойму, отчего ты от меня это скрывала?

И тогда я решилась.

Я носила это в себе со дня, когда Игнат обмолвился, что Юсупов взял с моего мужа слово стать его преемником в обмен на дозволение жениться на мне.

— А ты? — спросила я. — Ты отчего скрывал?

Всеволод чуть свёл брови.

— О чём ты?

— Об обещании, которое ты дал Юсупову. — Я сказала это спокойно, глядя ему прямо в глаза. — За дозволение на мне жениться. О том, что ты ему пообещал, Всеволод.

В горнице стало очень тихо. Игнат отодвинул наконец чашку и уставился в стол так пристально, будто там было написано что-то важное.

Всеволод не пошевелился. Только лицо у него стало совсем неподвижным, как перед дракой.

— Давно ты знаешь?

— Достаточно давно.

Мы глядели друг на друга через стол, и ни я, ни он не отводили глаз.

— Хорошо, — сказал он наконец, и по одному этому слову я поняла, что разговор окончен и что ничего хорошего в нём нет. — Завтра я сам испытаю твой Покров. И тогда решим, как поступим.

Он отодвинул стул и поднялся.

— А нынче поздно. Пора спать.

И вышел, не поглядев ни на меня, ни на Игната.

Я послушала, как скрипят под ним ступени на лестнице, и как наверху затворяется дверь. Потом шумно выдохнула.

Игнат поднял голову и посмотрел на меня.

— Думаете, стоило того?

Я пожала плечами.

— Оболенский и впрямь может его убить, — сказала я тихо. — А Всеволод совсем не хочет себя беречь.

— Доброй ночи, Александра Николаевна, — Игнат сочувственно усмехнулся. — Он отходчивый. К утру уже все наладится.

Он поднялся и тоже пошел наверх к себе, а я еще немного посидела за столом, наблюдая за неровным огоньком внутри лампы. Потом задула её, прибрала со стола чашки и стала подниматься по тёмной лестнице, нашаривая перила. Ступени скрипели подо мной так же, как скрипели под Всеволодом. Наверху, под нашей дверью, лежала на полу узкая полоска света.

Стало быть, не спит.

Я вошла и тихо притворила за собой дверь.

Всеволод сидел на постели в одних штанах, босой, скинув рубаху. Волосы у него были всклокочены, будто он не раз запускал в них ладонь. Он не лёг и, судя по всему, ложиться не собирался.

— Ты должна была мне сказать, — проговорил тотчас.

— Ты тоже.

Я не стала спорить дальше и не стала оправдываться. Просто прошла к сундуку, на котором лежали мои вещи, и принялась раздеваться. Было уже поздно, я вымоталась и не хотела стоять посреди комнаты в дорожном платье, выясняя отношения.

Он следил за мной глазами, не двигаясь с места.

— Я не сказал потому, что не хотел, чтобы ты чувствовала себя обязанной, — прозвучало мне в спину. — Это был мой выбор, Саша. Моя воля, и никто меня к ней не принуждал.

Я расстегнула крючки и ослабила шнуровку.

— А я не сказала потому, что ты бы мне запретил.

— Запретил бы.

— Вот видишь. — Я аккуратно сложила платье и взялась за шпильки. Коса тяжело упала на спину. — И ещё потому, что ты бы извёлся... С тобой у нас ничего не получалось, помнишь? Ты меня жалел.

Он молчал, глядя на меня снизу вверх.

— А Игнат не жалел, — продолжила я. — Щадил, но не жалел. Он делал ровно столько, сколько было нужно, и останавливался, когда становилось опасно. И не злись на него. Он отказывался. Он согласился только тогда, когда понял, что я всё равно найду способ. Это я его заставила.

Всеволод отвернулся и потёр ладонью затылок.

— Мы дружим еще с училища, и он мне не сказал ни слова.

— Это я его упросила. С трудом.

Я села рядом с мужем на постель, чувствуя, как проваливается под нами тюфяк. Затем подобрала ноги и придвинулась к нему боком, и Всеволод не отстранился, но и не обнял.

— Знаешь, чего я боюсь? — спросила я. — Я боюсь, что ты пойдёшь по этому городку один, потому что решишь, будто я недостаточно сильна. И Оболенский тебя застрелит. И я останусь одна и буду до конца дней помнить, что могла быть рядом и не была.

Всеволод не ответил. Но потом медленно поднял ладонь и положил мне на затылок, притянув к себе. Я уткнулась губами ему в плечо.

— Я тоже боюсь, что потеряю тебя, — выговорил он трудно.

Всеволод отпустил меня, поправил тощие подушки и откинул одеяло.

— Завтра испытаю тебя, Саша. По-настоящему, не в полсилы. Будет больно.

— Знаю.

— И, если ты не выдержишь, я тебя не возьму. Даже не проси.

— А если выдержу?

Он ответил не сразу.

— Тогда пойдём вдвоём.