Глава 74

Разбудил меня стук в дверь.

За окном было совсем темно, и я не сразу сообразила, где нахожусь и который час. Всеволод вошёл с лампой и поставил её на сундук.

— Половина шестого. Вставай, Саша.

Я спустила ноги на холодный пол и стала растирать лицо ладонями, приходя в себя.

— Слушай, как мы решили, — сказал он, не садясь. — Мы с Громовым пойдем по улицам вдвоем. Будем стучаться по домам и расспрашивать людей.

— А я?

— А ты пойдёшь с Игнатом поодаль от нас. Его Оболенский не знает, а тебе придется переодеться мальчишкой. Если княжич увидит и тебя, и меня, он заподозрит ошибку. Он ведь не глуп. Безумен, наверное, но не глуп. Так что пусть думает, что я один, а тебя оставил дома взаперти. Как и полагалось сделать мужу.

Вздернув брови, я пропустила его последние слова мимо ушей.

Идея переодеться в юношу так меня захватила, что я позабыла, в какой опасности мы все находились. Всеволод, заметив мое воодушевление, махнул рукой и не стал ничего говорить.

— Наденешь мое. Тебе будет велико, но ничего. Прикроешь тулупом. За старшими братьями многие донашивают, это не беда.

Он говорил и уже вытаскивал из саквояжа рубашку, теплые вязаные штаны и толстый свитер. Закончив, отвернулся к окну и дал мне переодеться. Одежда, конечно, висела на мне мешком. Штанины пришлось подвернуть и подвязать, а подол рубашки доходил почти до колен. Косу я переплела пониже, свернула в тугой узел на затылке и придавила шапкой, натянув до самых бровей.

А потом прошлась по комнате и ахнула.

— Ой, до чего же удобно!

Всеволод обернулся.

— Ноги свободны! Ничего не путается и не надо подбирать подол на лестнице. Жаль, что я не родилась мужчиной!

— Тогда бы мы с тобой едва ли поженились, — с совершенно непроницаемым лицом заметил он.

Я хмыкнула.

— И впрямь.

Я походила ещё, привыкая к тому, как всё сидит, и присела на корточки, чего в юбке никогда бы не смогла сделать, и снова поднялась.

— Когда всё закончится, и мы вернемся в Петроград, я введу мужское платье в моду для дам.

Всеволод закашлялся и прибавил чуть сдавленным голосом.

— Только на улице тебе лучше молчать, голос сразу выдаст.

Но уже мгновение спустя отголосок усмешки исчез с его губ. Он подошёл, взял меня за плечи и развернул к себе.

— Саша, вечером ты должна исполнять все в точности так, как я говорю. Как исполняют приказы. Будет опасно, а на разговоры времени не будет. Скажу — сделаешь. Обещаешь?

— Обещаю.

— Пока идёшь с Игнатом, старайся всё время держать Покров. Я велел ему тебя проверять время от времени, так что не сердись, если он станет тебя дёргать. Это я его попросил.

Я кивнула.

— А как появится Оболенский, — продолжал Всеволод, — я постараюсь его отвлечь. Займу его, сколько смогу. Твоё дело — подойти ко мне и усилить. Только это, больше ничего.

— А может, лучше мне ударить Оболенского его же магией?

Всеволод покачал головой.

— Нет. Мы не знаем, как это подействует. Со всем прочим понятно, а со временем? Что, если его выбросит куда-нибудь, и он исчезнет у нас на глазах? Или он застынет сам, и мы не сумеем его разбудить.

— Хорошо. Тогда буду держать Покров, а как появится Оболенский, побегу к тебе и усилю. И больше ничего.

— Вот и умница, — Всеволод коротко меня поцеловал, а потом вдруг хмыкнул лукаво. — Ты была бы отличным дознавателем, родись ты мальчиком, Саша.

Мы спустились. Сослуживцы Всеволода, завидев меня в мужском, все разом отвели глаза, а вот Игнат не утерпел.

— Из вас получился прекрасный юноша, Александра Николаевна.

— Ну все, довольно балагурства, — уже строже произнес Всеволод и повторил еще раз, как мы пойдем: он с Громовым первыми, я с Игнатом следом на расстоянии, и двое других — по параллельным улицам, поодаль.

Все согласно закивали. Всеволод, переведя дух, сказал последнее:

— Если я велю уходить, уходите тотчас и без разговоров.

Глядел он при этом на меня, и я вновь кивнула, обещая.

Мы вышли и почти три часа бродили по городку.

Всеволод с Громовым стучали в ворота и разговаривали с хозяевами, не таясь. Я ничего не слышала, но видела издали, как мужики выходили за калитку, чесали в затылках и размахивали руками, показывая то в одну сторону, то в другую.

— Мы так еще про дюжину проклятых мест узнаем, — тихо мне на ухо посмеивался Игнат, не забывая прощупывать уколами мой Покров.

Признаться, держала я его не всегда. Порой упускала, и приходилось вновь сосредотачиваться и поднимать.

Мы обошли площадь и все примыкавшие к ней улицы. Потом свернули в проулки, а после вышли за околицу. Городишко был невелик, и к третьему часу мы исходили его вдоль и поперёк. И страшно замерзли.

Держать Покров на таком холоде оказалось вдесятеро тяжелее, чем в сарае.

А Оболенского всё не было.

Я уже начала думать, что мы напрасно сюда пришли, и всё впустую, когда Всеволод впереди вдруг свернул с улицы и толкнул низкую дверь, над которой висел закопчённый фонарь.

Трактир.

Мы с Игнатом дошли до угла и остановились. Я поглядела на него и, не выдержав, дёрнула за рукав. Он склонился, чтобы я могла шептать ему прямо в ухо.

— Зачем он туда пошёл?

— Потому что на улице не вышло. Наживку он закинул, но Оболенский не клюнул.

— И что теперь?

— Теперь меняем место. Коли не клюнул здесь, надо ловить там, где люди. Придется рискнуть.

Игнат выждал ещё немного и потянул меня к двери.

Внутри было очень шумно. Я вошла и в первые секунды ничего не соображала, согреваясь. После холода так резко оказаться в тепле было даже больно. Пальцы рук и ног закололо, из носа потекло, и я ужасно смутилась. Лицо горело так, будто его натерли снегом.

Игнат бесцеремонно подтолкнул меня в спину и повёл в самый дальний угол к столу у стены, откуда видно было и дверь, и весь зал.

— Сидите тут, — сказал он вполголоса, усаживая меня. — Шапку не снимайте.

Я кивнула и надвинула её пониже.

— И глядите в стол.

Он поправил ворот моего тулупа, натянув повыше, и пошёл к стойке. Я же тайком принялась осматриваться. Трактир оказался приличный. Столы простые, но каждый со скатертью. Потолок низкий, но свежевыбеленный. Полы затерты множеством ног, но чистые. Видно, что тщательно мели.

За стойкой в глубине зала стояли ряды бутылок и пузатый начищенный до блеска самовар.

Народу было немного. Кто-то ужинал, двое играли в карты, ещё трое сидели и негромко о чём-то говорили. Всеволод с Громовым устроились посередине зала, нарочно у всех на виду, и половой как раз принимал у них заказ.

Вскоре вернулся Игнат и поставил передо мной блюдо с румяными пирожками и две кружки темного пива. Я поглядела на них с сожалением и подумала, что не отказалась бы сейчас от чая. Зато на пирожки я набросилась жадно.

Они были с капустой и с яйцом и горячие до того, что обжигали пальцы и нёбо. Я ела их, почти не жуя, восполняя силы.

Игнат наблюдал за мной и хмыкал.

— Вижу, вы вошли в образ... Едите точно, как мальчишка.

Я буркнула что-то невнятное с набитым ртом и потянулась за еще одним пирожком.

А про себя подумала: видела бы меня нынче матушка. И тихонько засмеялась сама себе, уткнувшись в теплое тесто.

По спине от затылка прошёл холод, и я резко перестала жевать. Мир вокруг остановился, и люди застыли. Стало очень, очень тихо. Игнат рядом со мной замер с кружкой у самых губ.

Онбыл здесь.

И от страха, который охватил меня, я едва не упустила Покров. Почувствовала, как он дрогнул, и оболочка вокруг меня начала истончаться. Я поймала его самыми кончиками пальцев и с трудом удержала. Еще немного, еще одно мгновение, и я бы не справилась.

Узел под ребрами закаменел, но не исчез. Я закрыла глаза и глубоко вдохнула. Затем длинно выдохнула и приказала себе не думать, что Оболенский рядом. Не думать, что я могла не успеть. Просто поддеть и медленно тянуть.

Узел нехотя, туго разжался, и знакомый жар покатился по жилам. Все еще через силу, но покатился, и меня окутала тонкая, ненадёжная оболочка. Я чувствовала, что она готова осыпаться от малейшего толчка.

Я вцепилась в неё и держала. Держала так, что заныли зубы.

— Полноте, Всеволод Кириллович, — любезным голосом произнес Оболенский от печи. — Мы с вами старые знакомые. Бросьте эти игры, я ведь знаю, что на вас амулет Юсупова.

Я осторожно скосила глаза, не поворачивая головы.

Всеволод поднялся из-за стола и отвел вбок руку. Я все никак не могла понять, отчего он медлит и не бьет. Отчего позволяет Оболенскому говорить. Но вскоре разглядела.

Михаил держал перед собой человека и заслонялся им, как щитом.

А к виску ему прижимал револьвер.