Глава 27

Кузнечик:

Отца Тихона, наместника епископа из далекого Тобола, и уважали, и боялись. Боялись, пожалуй, побольше. Специально сведений о нем Кузнечик не собирал, но постоянно слушал сплетни и пожилых кумушек, и торговцев, и ямщиков, и стрельцов, да тех же пушкарских деток.

Протопоп Свято-Троицкого собора, городской поповский староста, или, как позже стали называть на Руси носителей этой духовной должности, благочинный, отличался характером строгим и взыскательным. Раньше всех встанет, позже всех ляжет. Посты держит строго, как древние монахи-пустынники. Внимателен и к одеяниям духовенства, и к утвари церковной. Не только следит за работой писцов, но и иной раз служебные книги перебеляет собственноручно.

Себе слабости не прощает, другим тем паче. Тому, кто на исповеди сознается во вроде бы простительных мелочах — разовой скверной брани, назначает бить полсотни земных поклонов в день. Два месяца кряду. Если мальчишка на службе начнет ковырять в носу или искаться в заросшей башке, прикажет дьячку оттаскать за уши. За дверями, конечно. Ну а если какой попик придет на службу с похмелья, да так, что не скрыть, или молва за ним водится — ходит от попадьи к чужим женам… тут скорая расправа: перевод в далекий приход, где не столько на волков охотятся жители, сколько сами волки на людей.

Насчет строгости Кузя особо не возражал: порядок есть порядок. Вот только нынче эта строгость должна была коснуться его, грешного.

Эх, как вызнать, как догадаться бы за что? О каких его грешках известно отцу Тихону? Конечно же, не о финансовых плутнях и в первую очередь «гриппозном» дозоре. Такие деяния оценили бы на воеводском дворе. Скорее всего, у благочинного могли бы быть претензии к его аптечной деятельности… Ну как его? По социальному статусу он исполнительный пеший курьер бабы Васи.

Вот только, кроме статуса, существует социальная репутация. Еще город с морозами не простился, а уже половина клиентуры получала снадобья от него напрямую. Между тем к каждой травяной щепотке, к каждой склянке с настоем прилагался заговор. «Головушку буйную вся грызня-погрызня покинь — аминь!» «Идут болезни, дочери Иродовы, людей губить, кровь красну пить, косточки ломать да жилы глодать. Кто с молитвой настой выпьет, так дщери проклятые мимо дома его пройдут да больше не придут».

Кузя относился к этим заклятиям примерно как к бумажкам из коробочки с лекарствами в прежнем мире. Чего глаза портить, и так все должно быть понятно. Но бабка, составив новое лекарство, иногда пришептывала к нему новый заговор. Его приходилось запоминать и передавать клиентке. Да и сам импровизировал. Ведь если в аптеке продавцы будут черпать таблетки из контейнера, как сухарики к пиву, и взвешивать да сыпать в тару покупателя, кто же такое лекарство возьмет? И коробочка, и инструкция — все должно быть на месте. Традиция-с.

Выходит, он не просто аптекарь. Он еще и «заговорщик» — составитель лечебных заговоров.

Кузя замер и простоял несколько секунд как вкопанный. Так что провожатый, пожилой псаломщик, удивленно обернулся на него:

— Что, отрок, ворон засчитался? Шагай шире, у его преподобия птиц посчитаешь!

Кузнечик не обратил внимания на эти слова. Он сообразил, что лечение, пусть и с заговорами-молитвами, никак не отменяет благочестия. Кумушки ходят и в храмы, что поближе, и в Свято-Троицкий собор. А протопоп, человек деятельный, нередко сам принимает исповеди. Услышал признание в том, что бабуся принимала настой с заговором, спросил: от кого услышала? Пусть и понимает, что источник — Василиса Петровна, до немощной мамаши Тита Григорьевича не дотянуться. И сын влиятелен, и спрос со старой бабки невелик.

Значит, надо на мальчишке отыграться, на нем, Кузнечике.

— Дядя, — с непоказной грустью спросил он, — почто меня его преподобие пригласить изволили?

— Как придешь, так узнаешь, — грубовато-зловеще ответил провожатый.

Кузнечик вздохнул и поплелся следом.

Спасибо, хоть инквизиции ныне нет. Хотя…

Таможенный город Верхотурье — коллектор самых разных слухов и новостей. Кузнечик слышал, что царь Федор Алексеевич вознамерился созвать на Москве большой церковный собор для уточнений разных спорных вопросов. Ну, конечно, не столько он, сколько его властолюбивая сестрица Софья, а главный инициатор — патриарх Иоаким. Судачили об этом преимущественно купцы-староверы, тихо и со страхом. Мол, прежде удавалось увернуться-откупиться от державно-церковных сетей. Теперь же, если патриарх добьется своего, нынешние крупноячеистые сети станут непроходимыми тенетами — не отвертишься от вопросов, по каким книгам молишься.

Самое обидное, Кузнечик из прошлой жизни принес слишком мало исторических знаний. Что-то помнил, но клочками. Вроде бы в начале царствования Петра, а может, и при Софье, старообрядцев прижали очень и очень. Ну а где преследуют еретиков, там и ведьм с ворожеями. Выходит, у него, Кузи, просто идеальный шанс попасть под кампанию. И лучшего исполнителя суровых московских инициатив, чем отец Тихон, не найти.

А если дело не в ведовстве, а в его недавнем визите к Марматону? Вроде бы никаких тайн там не вызнал… все равно. Потребует благочинный подробностей. Правду не скажешь, а соорудить потребную ложь просто сил нет.

Вот с такими-то печальными мыслями Кузнечик и вошел на поповское подворье.

***

Вышел через два часа. Истово перекрестился — вдруг отец Тихон смотрит. И зашагал вприпрыжку, едва ли не насвистывая. Солнышко выглядело ярче, небо — голубей, уличная трава, не общипанная коровами, — зеленей. И даже коровьи лепешки казались не досадной грязью, а умилительной деталью пейзажа.

Протопоп оказался таким же крепким строгим сухарем, как его расписывали. Но призвал он Кузнечика не для расследования о зельях с заговорами. И не для расспросов о Марматоне.

— Верно ли, отрок, что ты хозяйского сына легко счету научил, а ныне и других детей счету учишь? — спросил отец Тихон.

— Это правда, — смиренно ответил Кузя, внутренне ликуя, что не пришлось так ответить на более опасные вопросы.

— Благословляю поучить сына моего.

Кузя удивился. Но сообразил, что далеко не каждый иерей — иеромонах. А что о супруге и детях отца Тихона кумушки не судачат, так, может, не о чем, да и нет охоты обижать столь грозную особу.

Еще подумал: верно, отрок забит и придавлен суровым отцом, но и это оказалось не так. Миша, парень на год-другой старше Кузи, выглядел семейным любимчиком. Розовощекий, пухленький, не столько глупый и ленивый, сколько мечтательный.

Окончательно удивился Кузнечик, когда заботливый папаша отец Тихон попросил быть с сыном помягче. Ну, это не сложно. Кузнечик не давил, не покрикивал, даже когда Мишка отвлекался, а только шутил и предлагал вместе посчитать ворон. Паренек оказался не заносчив, не обидчив. Улыбался и легко схватывал деление-умножение.

Потом последовала семейная трапеза. Постная, но томленая нельма таяла во рту. А молчаливая попадья подкладывала добавки.

Кроме благословения, поп расплатился леденцами — верно, даром проезжего купца. И сказал:

— Если хочешь, отрок, поселись у меня. Сына учить да и в делах хозяйственных помогать.

Кузнечик, еще два часа назад боявшийся зайти на этот двор, задумался всерьез. Не остаться ли? Но стоит ли так резко обрывать все наработки?

— Благодарю, ваше преподобие. Только Тит Григорьич мне как отец родной. Сказано: чти отца твоего, да благо ти будет и да долголетен будеши на земли.

Поп не стал возражать на библейскую цитату. Просто велел прийти послезавтра.

Потому-то Кузнечик посасывал леденчик, перепрыгивал коровьи лепешки и думал, что все не так и плохо складывается. Стать своим человеком для протопопа — с людьми такого склада он умел уживаться и в прежней жизни. Кстати, не подогнать ли церковнославянский, не выучить ли требник да псалтырь — с памятью проблем нет. И пойти духовным путем. Хоть черным попом, приходским, женатым. Хоть постричься, примкнуть к белому духовенству. Тут карьера надежней и головокружительней, чем на военном или чиновном пути. Патриарх Никон — крестьянский сын, например.

А что касается оставшегося в сознании лозунга из прошлого «Религия — опиум для народа!», так опиаты тоже лекарство, если нет других. Главное — дозировка.

Опиаты, опиум…

Кузнечик перепрыгнул очередную лужицу и замер. Он вспомнил запах в доме Марматона. Да, там пахло табаком. Но и не только им.