Глава 28

Боярышня:

— Ты расспросил что насчет озера Шарташ? Помню, там самородное серебро было, не рудник, но все же!

— Знают проводники такое озеро, только зовут его Сар Таш — «желтый камень». Там весь берег в гранитных глыбах, и они пожелтели. Старообрядцы то местечко облюбовали, а никаким Екатеринбургом, что естественно, еще и не пахнет. Но село имеется.

— Вот и надо с тамошним народцем дела завести. Для начала…

— Боярыч, боярышня! — Дверь в светелку чуть приоткрылась, в щели зашуршали, будто мышь в подполе. — Немец окаянный зовет! Опять урок у нехристи!

— Не говори глупостей, Дуняша, — строго одернула сенную девушку Прасковья и встала из-за стола, аккуратно убрав лист с записями в ларец, который замкнула на ключик. А ключик на цепочке повесила себе на шею. — Иван Федорович честный лютеранин, крещеный. Идем, Абраша, нехорошо заставлять учителя ждать. Тем более он обещал показать, что с карозеей-то вышло!

— Еще того гаже, — ворчала всю дорогу Дуняша, поспешая за боярскими детьми по узким переходам и открытым террасам бревенчатого богатого терема. — Ужо рядна извел, ирод! Ишь, повадился грязюку разводить, в пристрой носу не сунешь! А напакощено там, надымлено! Рази можна детушек в этот ад на земле пущать!

Авраам с Прасковьей только улыбались в ответ на воркотню. Дуняша — девка добрая, хоть и ворчливая. А более того — положила глаз на молодого немца. И так к нему, и эдак… уж и зубы по-купечески чернила, и брови! И сарафан подшила на вершок, верх лапотка видать!

А немец уткнулся в свою вонючую науку и усом не ведет!

Сказать по правде, Иоганн Фридрих и правда не замечал потуг дворовой девушки. С тех пор как он попал в усадьбу верхотурского воеводы, жизнь сделалась чудна и удивительна.

Ладно дети воеводские, к учению невероятно охочие, чего за отроками прежде немцу замечать не приходилось. Особливо младшие успевали, Авраам и Прасковья. А Василий, как старший, кряхтел, но не позволял себе ударить носом в грязь перед младшими. Вот и тянулся изо всех сил!

Но ведь помимо уроков, помимо языков — немецкого, голландского, французского и аглицкого, а также благородной латыни, в коих сам Иоганн, будучи старательным студентом и полным космополитом, изрядно преуспел, эти дети необычайно живо интересовались науками познания мира. И высказывали такие смелые, на грани сумасшествия идеи!

— А жиру-то сколько извел! А масла льняного! И зачем? — Дуняша нарочно повысила голос, когда до двери во флигелек, отведенный под учебную комнату и лабораторию немца, осталось не больше десятка шагов. — Мыло он сварил! Да кто ж с дегтем мыло-то варит?! Тьфу!

— Дуняша, вот это ты зря, — серьезно выговорил ей Авраам, останавливаясь у двери в святая святых современной науки. — Чай, видела, как быстро сыпь у дворовых мальцов прошла после мытья тем мылом? И гнид уже недели три как ни одной у дворни не вычесали!

— Да рази ж оно через то мыло? — удивилась-отмахнулась Дуняша и обиженно прикусила губу, демонстративно повернувшись к открывшейся двери обширным, круглым и налитым, как яблочко, тылом в нарочно чуть тесноватом сарафане.

— Кха… сдравы будьте, боярычи. — Вместе с клубом весьма остро пахнущего дыма из двери вывалился сам Иоганн Фридрих, а по-нашему нынче Иван Федорович. — И тебе не хворать, Афтотья Тимофеефна!

Абраша толкнул локтем Прасковью. Та прикрылась ладошкой и хихикнула. Кажется, Дуняша наконец нащупала верный путь. С тылу. Во всяком случае Иван Федорович заметно порозовел, обозрев роскошную спину и то, что пониже.

— Иван Федорович, что там с коррозией? — Увы, времени на долгий флирт у героев не было. — Идемте посмотрим!

— О, та-та! — мгновенно отвлекся учитель. Забыл про Дуняшу и поспешил внутрь флигеля. — Это отшень интересно, боярычи! Это феноменаль! Но хочу саметить, што канифоль есть дорогая субстанция, и нато обясательно посчитать стоимость квадратного аршина! Восмошно, свиная коша выйдет тешефле!

— Не выйдет, — уверенно заверил Абраша, подходя к заваленному разным хламом столу, на котором был расчищен угол, где выложены образцы. — А на изгиб и трепание уже проверяли?

— Исвольте. — Подлинный интерес учеников к научным изысканиям очень радовал Ивана Федоровича, чуть ли не больше, чем феноменальные результаты этих самых изысканий. Хотя и тут немец искренне считал себя попавшим в рай. Оказывается, в глубине такой дикой страны спрятаны потрясающие секреты!

Одно мыло с дегтем чего стоит! А мазь?! Мазь, которую цивилизованная Европа узнает под именем его, Иоганнеса Филиппа Фридриха фон Штайнбаха?! Такой простой состав, но поверхностные раны, которые раньше рисковали загнить, а также подкожные воспаления, свищи у скотины — все заживало как по волшебству! Он спать и есть забывал, напрашиваясь в чужие коровники и собрав бездомных собак по всему Верхотурью для проведения опытов!

Местные добрые горожане смотрели на него как на юродивого, но по этому случаю больше не ругались и не били. К тому же немец еще и у воеводы в любимчиках, такого попробуй тронь!

А уж когда он с собак и коров на людей и лошадей перешел, тут и вовсе хулы никакой ему не было. Что у человека болячка, что у лошадушки, кормилицы, рана али копыто загнило — все беда! Помогает немецкая мазь? Батюшка, опять же, в церкви дозволяет? Вот и слава богу. И то, лютеранин — оно, конечно, еретик поганый, да все ж не католик и не язычник, от каких, всем известно, самая порча!

Правда, пришлось поднапрячься, чтобы раздобыть в эдакой глуши масло из семян турецкой конопли, но тут повезло, что один купец целую бутыль зачем-то вез, продал почти не торгуясь. А в мазь ее надо самую малость…

Да нужный окисел висмута пришлось поискать, разно всяко попробовать, пока удалось добиться нужной консистенции мази, как в старинном рецепте с берестяной грамоты.

Но результаты того стоили! Настолько стоили, что сам батюшка-воевода Илларион Федорович подивился и дал добро на закуп нужных припасов для лаборатории немца. А баночку той мази отправил брату в Москву с сопроводительным письмом, дескать, от раны всякой и нагноения первейшее средство!

Испробуй, мол, брат Петруша, на скотинке да на холопах, а потом и поспособствуй, чтоб, значит, для домашней аптеки нужных веществ заказать поболее!

Абраша, которому дольше других пришлось сидеть с Иоганном в лаборатории, следить, чтобы вместо линимента бальзамического по Вишневскому не намешалось чего ядовитого, выдохнул с облегчением.

Первые шаги — они самые важные. То ли еще будет!