Глава 30

Боярышня:

— Вот она, матушка. — Заскорузлая, черная от работы ладонь любовно погладила мягкую козью шерсть. — Суягная, как вы просили, боярышня! В загородке, сталбыть, еще девять молодых и три козла из разных стад. Как просили, белый, черный и бурый! Ну и ярочек им под стать подбирали.

— А это кто? — Прасковья тоже с удовольствием погладила спутанную, но даже на вид тонкую шерсть кашмирской козы. Это диво пришлось добывать через купцов, и обошлись животные каждое чуть не в цену хорошей лошади! — Вон там, в дальнем углу загона?

— Это… ить, незадача… — Бородатый приказчик из крестьян, неведомым образом выбившийся в люди, вздохнул. — Довесок, сталбыть, боярышня. Коз-то когда покупали, этот малец за ними ухаживал, а потом глядь — и к нам за ними увязался! Ну, оно понятно, басурманское отродье, но ить маленькое такое! Ваньке-заморышу из конюхов наших и то едва по пояс! Рука не поднялась из каравана выкинуть, когда нашли-то. Но мы, конечно, в ближайшем караван-сарае у местных поспрашивали, мол, не искали ли, не было ли вестей. По всему вышло — ничейный он вроде бы. А может, и чей-то, при стаде ежели был, да только никто искать не кинулся. Мальцом больше, мальцом меньше, кто их, пастушат, считал. А за животиной ладно ходит, я уж, грешным-то делом, думал, хорошо, если одну пару довезем, остальные сдохнут дорогой! А он, гляди-ка, сам чумазый, пугливый, как зверек, чем пропитался на первых порах — леший его знает. Потом-то мы ж не звери, хлебца мальцу выделяли завсегда да каши. Он что тот котейка — хвать пищу, значит, и шмыг за козла прятаться! И смешно, и жалко. Но приметили, сталбыть, что за козочками смотрел да пекся, как за детьми малыми! И сенца им свеженького, и травки какие-то всю дорогу по обочинам собирал, и водицей теплой, процеженной выпаивал. Грех жаловаться, боярышня, не довезли бы мы тебе козочек без него! Ты, может, дозволишь ему при скотинке-то и дальше оставаться? Чай, не объест воеводского-то двора? А там, глядишь, покрестится как человек, совсем хорош станет, а?

Видно было, что приказчик, страшенный в своей косматой бородище, грубый и суровый на вид, искренне переживает за «басурманского» подкидыша. И это несмотря на то, что ребенок и его дичился, и вообще боялся всех, кроме коз. Но вот хватило сердца у простого мужика не выгнать оборвыша сразу, еще в чужедальней земле, подкармливать чем бог послал всю дорогу, а на месте и вовсе перед боярышней порадеть за чужого мальца.

— Пусть остается, чего ж нет. — Прасковья, не на шутку обеспокоенная тем, что ее дорогущая, напрочь по местным меркам не практичная игрушка сгинет просто потому, что нежные животные не приспособлены к местному суровому климату, а еще важнее — к местному не самому ласковому уходу, сразу кивнула. — Он совсем по-русски не говорит?

— Да балакает маленько чего-то, — почесал бороду довольный приказчик. — Как младенчик или тот козленок. Я допытывался, сталбыть, как зовут-то басурманыша. Он чисто голубь: курлы-курлы, гуль-гуль.

— Ладно, уж как-нибудь сговоримся, — вздохнула девочка, разглядывая настороженно высунувшуюся из-за пушистых спин мохнатую шапку, натянутую по самые глаза. — Для козочек мы уж в усадьбе помещение приготовили, можно перегонять. Там встретят, Агафья-скотница уже измаялась ожидаючи. И ребенок пусть со стадом идет, но вы как-то хоть предупредите его, Никита Кузьмич, чтоб не пугался, когда его в баню загонят да одежу на прожарку отберут. Нам басурманские блохи в дому и службах без надобности.

— Эт хорошо, эт правильно, — в который раз разулыбался в бороду приказчик. Очень ему льстило, как воеводская дочка всегда разговаривала с ним уважительно — на «вы» да по отчеству.

Впрочем, она вовсе справная девка-то, Прасковья Лопухина, вежливая да ласковая со всеми. За то ее полюбил народ в Верхотурье. Да и вообще, меж собой слобожане давно поговаривают, что повезло им с воеводою. И о людях радеет, и государеву службу блюдет, и себя не забывает, как рачительный хозяин. Все в меру!

— Это, я так понял, твой задел на оренбургский пуховый платок? — хмыкнул Абраша, подходя к сестре, после того как она распрощалась с купеческим приказчиком из очередного каравана. — Не раненько? Где Верхотурье, а где оренбургские степи. Мы таки сильно севернее. А пух, говорили, помню, у тамошних рогатых от местного климата отрастал.

— Задел никогда не помешает, а кашмирские козы сами по себе хороши пухом, — вздохнула Прасковья. — Разведем стадо, будет потом кого с аутентичными оренбургскими степными козочками скрещивать. Вдруг да получим знаменитую шерсть толщиной всего восемнадцать микрон? А пока мы из этих на шелке красоты навяжем, почему нет? Приданое для девушки — дело наиважнейшее. Опять же, в Москву вернемся — все девки да кумушки обзавидуются! А если еще с окраской получится… Помнишь, у меня пуховая вязаная шаль была — морская волна? С морозным узором и переходом цвета от белоснежного к синему? Синий нынче дорого, цвет первейшего богатства!

— Это ты, конечно, хитро придумала, с лазурью-то, — засмеялся Абраша, помогая сестре забраться в возок. Пешком боярычам даже на торг являться нынче невместно, тут встречают по одежке даже того, кого знают давно и хорошо. Потому что одежда, манеры и готовность играть по установленным правилам — не прихоть и попытка покрасоваться, а четкий социальный маркер, место в иерархии и опознавательный знак из разряда «свой-чужой».

— Ну, подсыпать в поташ перед калением немного сушеной коровьей крови и толченых копыт дело не трудное. Опять же, «железная вода» и квасцы в хозяйстве всегда под рукой. А вот результат вышел… Данилку-мыльника едва сначала не побили, а потом, когда испорченный раствор выпарился и осадок высох на воздухе…

Теперь наш Данила еще и красильщик. Увлекся парнишка, очень уж его чудо превращения впечатлило. И цвет красивый. Синее нынче не просто дорого, а очень дорого! А тут, считай, задаром краска! Теперь бегает к Ивану Федоровичу по десять раз на дню, взялся учить немецкий и латынь, чтобы лучше друг друга понимать, и думку думает, как этой краской ловчее да крепче любую ткань покрасить! И куда еще применить. Кстати, в монастырь иконописцам уже отправили, отец Тихон в восторге.

— М-да, выходит, не бывать в этом мире берлинской лазури, будет верхотурская, — хмыкнул Абраша, глядя, как мимо окошек проплывают крепкие избы мастеровых и купцов на главной улице. — Или данилкинская?

— Бери выше, — засмеялась Прасковья. — Данилка у нас по прозванию Сибиряк. Отец из казаков, спился, правда, мужик, в долгах увяз, вот сына и похолопил. Мать покойная из коренных народов. Очень понравилась Данилке мысль увековечить разом и мать-покойницу, и себя, и родную сторонку в своем открытии. Так что быть лазури сибирской!