Глава 32

Боярышня:

— Отец Тихон тоже своих грамоте да счету учить взялся, похоже по нашему примеру. — Пашенька опять сидела на своих любимых качелях, привязанных между двумя березами. Легонько отталкивалась вышитой туфелькой от травы и плавно возвращалась к приметной деревянной чурке, с которой на качели удобнее влезть. — Я тут что подумала… а не запастись ли тебе какими весточками от него к московскому патриархату? Про то, что тут старые книги найдены, наш пастырь наверняка уже отписал, но почта нынче дело неспешное, ответа еще не было. А ты сам грамотку отвезешь, может и с образцом… Патриарх наш ныне строг, особенно лютует против иноземцев, даже двуперстие не так клянет, как еретиков немецких. Может, ему понравится мысль, что древние византийские знания именно у нас, а латиняне-де самую суть утаили да исказили? Гигиена в массы быстрее всего уйдет с церковного амвона, никакая наглядная агитация в виде лубочных картинок и рядом не стояла!

Это Паша припомнила горячую новинку верхотурского торга, простейшую, по сути, забаву, когда-то виденную ею, смешно вспомнить, в мультфильме!

Эдакая помесь шарманки и диапроектора, ящик на выдвижных ножках с прорезью вверху, как у копилки. Кинул полушку на двоих — да смотри в глазок, коих тоже два, для двух зрителей.

А внутри ящика под складный речитатив «шарманщика» и довольно мелодичный перезвон невидимых бубенцов крутится с ролика на ролик лента с лубками. На лубках — поучительная история сцена за сценой, в стиле комикса, чтобы парой фраз от рассказчика пояснить всю суть.

А суть-то интересная! Она про приключения Иванушки, купецкого сына, что с отцовским обозом путешествует по миру, с разными людьми встречается, в разных святых местах молится, жития святых изучает да обычаи какие интересные подмечает. А еще сражается с разбойниками, спасает красавицу-боярышню, своей смекалкой и праведностью разгадывает разные случаи и все ведет к правде и праведной жизни!

Меж теми приключениями Прасковья с Абрашей уж и борьбу с грязью впихнули, и как вшей с блохами гонять, и пользу дегтярного мыла, и патриарший овощ, и много еще чего… А каждый «выпуск» из двух десятков картинок визировали у отца Тихона, безропотно правя сценарий по указанию духовного наставника.

Ажиотаж на торгу случился небывалый. Лубок, он, конечно, дело известное, как и всяческие скоморохи с Петрушками. Но тут! Волшебная коробка, внутри звенит, лопухинская лампадка бумагу с изнанки подсвечивает, отчего нарисованные разными линиями картинки будто становятся глубже, объемнее, а в конце истории и вовсе двойные: два слоя бумаги перед лампадкой, на заднике лес и горы или дворец да палаты, они сквозь передний лист с героями просвечивают как в легком тумане — вовсе зрелище невиданное!

Ох уж и намучилась Паша с этой новинкой, Ивана Федоровича затиранила, трех парней-скотников и двух девок дворовых с работы сдернула. Одну кружевницу, другую вышивальщицу из первых. А все потому, что необученные художественной науке девки на руку-то оказались легки, как никто другой. И разумом светлые, из головы, считай, узоры да картинки могли нарисовать! Чуть-чуть направить, обучить — и готов «Союзмультфильм» по-лопухински.

Из парней один тоже оказался с рисовальными способностями, у него тятенька богомазом некогда подвизался. А двое других ящик ладили, полоски медные да стальные клепали и настраивали на простенький перезвон от того, что вертящийся валик по очереди цеплял их штырьками. Ну и на торг по первости именно они с тем ящиком и ходили. Это потом уж наладились во флигеле у Иоганна, увлеченного световыми эффектами и составлением разных красок, ладили ящик за ящиком, пока что впрок, в расчете на будущую московскую аудиторию.

На Верхотурье пока двух коробов хватало, так, чтоб желающие в очередь стояли и толпа у дивного зрелища не иссякала, заманивая новых зрителей. Паша с Абрашей расчетливо уговорили тятеньку не жадничать, больше двух дворовых на торг не гнать, всех денег, мол, не заработаешь. Зато слухи о новинке пойдут, народ любопытством разгорится, а к Рождеству, глядь, уже на Москве те ящики по торговым площадям пойдут! Если не зевать, промеж сказок о чудной науке гигиене и житиями святых можно еще какие мысли полезные всунуть.

В политику попаданцы покуда с лубками лезть зареклись, да и сам воевода не из дурней каких, на этом месте понятливо кивнул. Раненько Лопухиным в гущу-то соваться, силушки бы поднабрать. А там и видно будет, какие сказки народу сказывать и к чему призывать.

В данный момент шла разработка нового способа мультипликации: не разрисованная бумага, а тонкое полотно, лучше пропускающее свет. Если его накрахмалить как следует и натянуть на рамки, можно рисовать не хуже чем на бумаге, а композицию строить уже трехслойную: передний план, средний и задний! С подсветкой все три слоя видны!

Сама Устинья Богдановна не утерпела, села с девками рисовать терем боярский для среднего плана. А дворня, которой первой давали посмотреть новую серию приключений Иванушки, и вовсе едва ли не визжала от восторга. И это взрослые мужики, что уж говорить про баб, девок да детишек. Те именно что визжали не стесняясь. Не избалован здешний народ зрелищами да потехами.

А Васька, Абраша, Иван Федорович и его теперь постоянный помощник Никитка мозги сворачивали, как те рамки менять во время представления, их ведь как бумажный рулон на вальки не намотаешь!

Сам воевода-тятенька любил заглянуть в Васину мастерскую, которую выделил отроку по соседству с немцем, — до сих пор был уверен, что все сложные, «не бабские» новинки от старшего племянника. Посматривал на труды с напускной суровостью, но не корил. Понимал, что каждая придумка пойдет на пользу семье.

В одну из таких тихих минуток заглянул дьяк. Подошел к воеводе, шептать начал. До Пашеньки донеслись обрывки фраз:

— …целую грамоту составил… все дни перечислил, когда кто в тайный скит ходил.

— Что хочет-то этот Марман? — перебил дьяка воевода.

— Говорит, как и в прошлый раз: вы ему за эту грамоту заплатите или она на Москву уйдет.

— Пусть уймется, тетерев, — возмущенно бросил воевода, — не то не посмотрю, что он толмач да книжный справщик, и поговорю с ним! Воеводу стращать удумал.

Дьяк удалился. Пашенька спросила тятеньку: что за неведомый огорчитель?

— Да вот живет на Верхотурье птица заповедная, — гневно ответил отец. — Говорили мне на Москве, в Сибирском приказе, что трогать ее заказано. Разными делишками промышляет, а пуще всего вызнает раскольников, что на службе. И требует или их воеводским порядком сыскивать, или ему дать мзду, чтоб его собственный сыск до Москвы не долетел.

Воевода вздохнул и сказал уже потише:

— А мне надобно, чтобы мой служивый раскол в воеводской избе не проповедал. Скольми перстами дома крестится… — Тут уж продолжил совсем тихо: — …его дело. Ну, Васенька, чего еще придумал?