Глава 33

Идти оказалось недалеко. Марматон ждал в лавке, совмещенной с избой. Парнишка провел Кузю черным ходом, приоткрыл дверь — входи.

— Как к хозяину обращаться-то? — задал Кузя вопрос. Он и в прошлый раз все услышал, но… лучше перестраховаться.

— Марматон Иванович, — бросил мальчик и подтолкнул Кузю в спину — не мешкай.

Самый загадочный житель Верхотурья был один в небольшой горенке. Хозяин заведения шуршал за стеной — верно, убирал товары. Судя по загадочным запахам, это были те самые таможенные конфискаты.

Как и прошлый раз, сесть посетителю не предложили. Кузнечик уже понял, что в этом мире к иерархии и статусам относятся серьезно. Если дозволили пристроить пятую точку на лавку, значит, ты гость или член семьи, коему отведено место за столом. Кстати, отец Тихон, приглашавший его, Кузю, к обеду, оказывал ему немалую честь.

Сейчас — никакой чести.

— Ну, Кузнечик, с чем пожаловал? — сказал Марматон. Весело и добродушно. Не будь у Кузи многолетнего административного стажа в прошлом мире, принял бы эту веселость за чистую монету.

— Вы мне, Марматон Иванович, явиться велели, — сказал Кузя, стараясь глядеть на собеседника, да так, чтоб без пристальности.

— Так я не об этом спросил, Кузнечик, — ответил Марматон со столь же наигранным нетерпением. — Пожаловал-то ко мне с чем? Самородок златой в горах отыскал, камни-самоцветы? Кувшин тонкий из китайской страны обрел или ткань-шелк? Траву для сладкого морока? Или хотя бы меха собольи, как прошлый раз?

«Морочная трава у тебя и без меня водится», — хотел сказать Кузнечик. Не сказал, конечно же. Лишь помотал головой, выдавил:

— Не-е-е.

— Ну, мычать не надобно. Хотел бы мык услышать, я бы корову позвал. Хоть что-то принес? Новость какую-то, слушок занятный? Потешил бы меня, коль одарить не можешь.

«Это когда я вам задолжал и сколько, что дары приносить обязан?» Впрочем, коготок надежно увяз еще на прежнем визите, так что чириканье протеста выглядело бы уж совсем неуместно.

Лучше поделиться слушком.

— Бабки-травницы да те, что снадобья покупать охочи, все они только о воеводском немце говорят. Который мазь чудесную придумал да еще знахарские советы дает. Не могут решить, такая пользительность душе безвредна или пагубна. Спорят, но мазью мажутся.

Замолк. Думал, Марматон усмехнется. Ответит: о немце и воробьи щебечут по городу, ты бы, малый, мне еще сказал, что в лесах волнушки пошли.

Но Марматон кивнул. Вздохнул, заговорил будто сам с собой:

— И Василиса Петровна горюет небось: не нужны ее присыпки и притирки, раз такая новина заморская объявилась. И кто его знает, что еще немцу-нехристю на ум взбредет? Может, объявит воеводе через его детишек, что ради телесного здравия монахам и монашкам в одних кельях жить подобает? И по той же причине надобно мясо в Великий пяток лопать. Дойдет ведь до того, а, Кузнечик?

Кузя кивнул, промямлил «да». Стал слушать дальше непонятную, но опасную болтовню.

— А воевода, конечно, в нашем городе засиделся, — продолжил моложавый старец. Так-то он умен да добр… слишком добр. Надо бы ему в Москву отправиться с его прытким семейством. Как думаешь, Кузнечик, надобно?

И взглянул на невольного гостя. Да так пристально, что тут уже не откиваешься.

— Надобно, — отчетливо повторил Кузя.

— А почему надобно-то?

— Ну, — чуть растерянно сказал Кузнечик, — потому что он потакает немцу, а от этого умаляется доход моей названой бабушки. А еще, Марматон Иванович, вы так считаете. С чего мне спорить с мудрым человеком?

— Умно, умно, — улыбнулся Марматон без всякого сарказма. — Значит, тебе дело поручить можно, какое дураку и предложить нельзя.

Достал из-под холстины глиняный горшок, плотно обмотанный худой тряпицей, протянул Кузе.

— Держи. Пойдешь по бабам и будешь говорить, что это новая мазь от воеводского немца. Мол, кому ее в ланиты втереть, тому красота. Морщины исчезнут, как пыль сдутая. Считай, это тебе дар за твой ум изрядный. Иная купчиха да стрельчиха за такую мазь не то что полушек — серебра не пожалеет. Другому бы продал, а тебе дарю. Ты свои дела с весны ведешь, так что поднаторел. Сам решишь, за сколько ее продавать. И сколько мне нести из дохода, тоже сам решай…

Нет, старые привычки не забудешь. Едва ли не со школы Кузнечик умел пялиться на предмет, а при этом глядеть на собеседника. И словил его реакцию: почти не скрываемый глумливый смех.

Да, будут ему доходы от такой коммерческой операции — не унесешь. А ноги?

— Марматон Иванович, — пролепетал Кузя, чувствуя, что его голос звучит будто в записи, — я же не с воеводского двора. Поверят ли бабы, что мазь от немца?

— Поверят, — весело заявил Марматон. — Ты, Кузя, парень скользкий и прыткий. Кто собольков в Верхотурье ловит, тот всегда найдет, что соврать про какую-то мазюку. Ну, что еще скажешь-спросишь?

— А не обидится воевода на то, что я торговал, его именем прикрывшись? — проговорил Кузнечик тоном последней фазы капитуляции.

— Обидится, не обидится, какое тебе дело, Кузя? — сказал Марматон уже серьезней. — Тебе главное меня не обидеть. Если у тебя какая беда, ты с ней всегда можешь ко мне прибежать. Я тебя спрячу. А вот если чего мне пообещал, да не исполнил…

Марматон будто увеличился в размерах. Голос стал густым и грозным. Да еще за окном почти стемнело.

— Ты от меня не спрячешься! Если я хочу за кем прийти, то приду и найду! Везде: в притворе церковном, в палатах воеводских, в подземелье острожном. Так обещаешь?! Так исполнишь?

Последние слова едва ли не проревел. Но замолчал, чтобы тихое Кузино «да» прозвучало отчетливо.

— И добро. Уж постарайся, уважь меня. Ступай да приступай.

«Если сейчас выроню и разобью, он меня за порог выпустит?» — с ужасом подумал Кузнечик, укладывая сосуд в мешок.

Не выронил и не разбил.

***

Бабы, конечно, слегка поругали: «Ты что, соль со смертью перепутал?» Но вернулись к болтовне. В основном о немце и его придумках. Кузнечик почти не слышал, о чем говорят. Скорее всего, больше похваливали.

Грибы были досолены, Кузя повел бабку Васю домой. По дороге она продолжала спорить с товарками. Спорила, а признавала: у воеводского немца такая слава, что, если завтра предложит пить уксус вместо кваса, пожалуй, станут пить.

К счастью, долгой попойки тем вечером не было, и Кузнечик скоро пошел спать. Совершив сначала эксперимент. Дело было столь серьезное, что любые шутки про собак и крыс не годились.

На освещенном месте закатал левый рукав. Отделил чуточку мази, с мышиную какашку. Нанес, растер, площадь — не больше рыбьей чешуйки. Аккуратно завернул, лег спать.

Проснулся до рассвета от зуда и боли. Помыл руку, приложил кашицу из жеваного подорожника, замотал тряпицей. Боль скоро сошла. А вот безнадежные слезы полились.