Глава 36

Боярышня:

Батюшка воевода пошептался со стрельцом. И поспешил к собственным чадам.

— Что ж это такое творится? — спросил он, не столько гневно, сколько удивленно. — Немец-то ваш учудил. Маруся, дочка Степана Иваныча, таможенного головы, под венец идет с сыном стрелецкого головы. Мазью немецкой намазалась, а щека огнем горит, и кожа пузырями пошла. Если из-за вашего чудака их свадьба расстроится, не посмотрю, что вам он приятен! Как есть отдам Степану! Пущай он суд вершит!

Прасковья сразу поняла проблему.

Таможенный голова — второе по важности лицо в городе таможенного назначения. Обижать такую персону никак нельзя. Как и стрелецкого голову. Да и вообще безобразие: превратили невесте праздник в беду. Только вот есть нюанс: Иван Федорович никаких мазей, кроме линимента бальзамического по Вишневскому, не готовил и уж тем более не занимался косметикой. Что еще за происки конкурентов?

Откуда появилась зловредная мазь, надо выяснить обязательно. Но сначала помочь бедной девке, как бы не химический ожог у нее.

Решение нашлось сразу:

— Тятенька, пошлите, чтоб сюда невесту скорей привели. Степан Иваныч близко живет, так быстрей, чем запрягать.

— Зачем? — удивился воевода.

— Мы поможем девушке. Прошлым летом, когда ты, тятенька, на Москве был, а мы в нашей вотчине подмосковной, пожар по соседству случился и целовальник обгорел. Ты уж нас прости: мы с Абрашей сбегали поглазели. Там царский лекарь проездом случился, погорельцу лицо помазал и секрет средства скрывать не стал. Будем Бога молить, чтоб здесь не такая беда была.

Воевода вздохнул, хотел выругаться. Но перекрестился. Взглянул на встревоженных чадушек сперва грозно: такое заварили — сами расхлебывайте. Потом с надеждой. И распорядился.

Уже скоро несчастная была на воеводском дворе. К тому времени Абраша и Прасковья провели блиц-консилиум. Изготовили регенерирующее втирание.

— Розового масла надо добавить капельку, — шептала Прасковья.

— На что воздействует? — удивился младший брат.

— На девичью психологию. Прежняя мазь, верно, была вонючей, а эта благовонная. Эффект плацебо никто не отменял! И мяту не забудь.

С бедной Марусей, конечно, был ужас. Но не ужас-ужас-ужас, как в грубоватом анекдоте. Сложней вышло с мамашей, требовавшей немедленной расправы над немцем независимо от результатов лечения. Ее не без труда успокоили, отвлекли с помощью Устиньи Богдановны и расспросили.

Надо сказать, Прасковья успела поговорить с Васей. Объяснила, что помочь невесте — дело легкое, она сама справится. А вот вызнать, как вредная мазь оказалась в доме таможенного, — это трудно, с этим только Василий справится.

Неотложная помощь и предварительное следствие закончились почти одновременно. Щека у бедняги больше не горела и почти не болела. Что же касается следов, то Прасковья дала неделю на выздоровление. Не то чтобы полное, но так, чтобы можно было безопасно покрыть поджившую кожу румянами. Стольник взял мелкий грех на душу: сказал родителям невесты, что в назначенный день свадьбы ему потребно отлучиться из города на пару дней — проверить дальние заставы. Поэтому и свадьбу лучше перенести, чтобы самый почетный гость почтил присутствием.

Марусенька уже плакать перестала. Обсуждала с Устиньей Богдановной и собственной маменькой свадебные наряды да иноземные затейки, что на Москве знатным боярам любы. Между тем Абраша присоединился к Василию, а потом поделился результатами следствия.

— Вредную мазюку принес мальчишка Кузька, сиротка со двора Тита сына Григорьева. Говорил: притирка для красоты немцем придумана, а он вызнал секрет и с матерью Тита, Василисой Петровной, это средство изготовил.

— Я могу целовайт крест: я не знать никакой дурной мальшик, — кипятился Иван Федорович, понимая, в какую скверную историю он угодил. — Я не учил никакой бабка никакой лекарство!

Немца тоже удалось успокоить. А потом и воеводе доложили результаты следствия. Заодно выяснили, что Кузька ходил по другим домам, тоже предлагал «немецкую» мазь.

— Мальчишка со двора Тита? — сказал таможенный начальник, поспешивший на воеводский двор убедиться, что с дочерью все в порядке. — Слыхал про огольца этого. Мол, ходил по торгу, предлагал собольи меха купить.

— Чего не доложил-то? — нахмурился воевода.

— Сам не поверил, — ответил начальник таможни, слегка печальный, что дочкина свадьба отложилась, но обрадованный, что большой беды не вышло.

— Сыскать этого Кузьку и мне доставить! — распорядился воевода.

***

Вылеченная и успокоенная невеста задержалась на воеводском дворе для очной ставки. Тут-то стрелецкий десятник притащил за шиворот напуганного мальчишку. Которого пришлось защищать и от девицы, и от немца.

Воевода властным окриком утихомирил набирающий силы скандал. И велел бухнувшемуся на колени Кузьке подробно рассказать обо всем. И про вредную мазь. И про собольи меха. А также о том, почему мать купца Тита считает, будто мальчишка ее обокрал.

Кузьма начал повествование, прерываемое затяжными всхлипами. Начал с самого тяжкого обвинения: торговли запрещенным товаром. Сказал, что подслушал пьяную болтовню путешественников, остановившихся у хозяина, украл у них меха и хотел продать.

Когда эта версия была принята, зарыдал еще громче. Даже завыл. И рассказал про лихого человека, купившего у него эти меха. И поручившего ему опорочить честного немца…

— Мир дому сему. Говорил же я: нельзя еретику заморскому доверять. Не излечит, а залечит, — донесся с порога громогласный баритон отца Тихона. — Предупреждал же… Кузьма, а ты в чем каешься? Это же отрок, в счете разумеющий.

Мальчишка заныл еще громче. И поведал протопопу о всех своих проказах.

Наступило молчание, прерываемое лишь жужжанием мухи, старавшейся покинуть горницу. Воевода пошептался с отцом Тихоном и изрек:

— Коль этот тетерев меха покупает да зловредные мази составляет, пренебрегу московскими советами. Велю сыскать да ко мне на двор доставить. Купцу Титке велю, чтоб свою каргу приструнил с ее торговлей. Аптеку учредим, чтоб все мази да снадобья в городе изготавливались по уставам и урядам, с перечнем, из чего деланы. И освящены. — Последовал взгляд на отца Тихона. — Вот с этим-то что делать будем?

Кузя разглядывал соринки на полу. И орошал их слезами.

— Тятенька, — сказала Прасковья, для которой мальчишка в горнице был всего лишь ребенком, попавшим в беду. — Совсем ведь глупенький да пуганый. Милостиво бы…

Воевода взглянул на дочку. Потом кивнул, как принявший решение.

— Взрослого за такое на дыбу надобно — пусть под кнутом да теплым веником подтвердит свою скаску. Да тут правда по соплям видима. Отвести во двор да всыпать горячих.

— Как прикажете, воевода-батюшка? — спросил десятник, понимавший, что исполнять ему. — Просто бить батогами аль нещадно?

— Так-то нещадно заслужил, — начал воевода, но, поймав взгляд дочери, продолжил: — Возраст сопливый его учесть. Лозины взять, у меня впрок заготовленные, да поучить.

Абрашка и Прасковья переглянулись. Сестра с жалостливой грустинкой, брат — с радостью во взгляде. С пониманием, что пронырливый озорник получит розги, которые, не так повернись дело, ему самому бы достались. С Васькой и немцем за компанию!

Разве что послать потом мамку со склянкой мази, задницу подлечить бедолаге.