Глава 37

Боярышня:

С того случая больше фальшивые немецкие мази в Верхотурье не появлялись, все постепенно успокоилось, даже слухи о зловредном немце разлететься не успели — вместо них разлетелись слухи о коварном мальчишке. Тем более что задумчиво поглядывающий на Дуняшу Иван Федорович как-то осторожно спросил заглянувшего в гости и к нему в мастерскую с ревизией протопопа о наставлении в вере православной. Ибо во грехе жить не хотел, а наконец-то поймавшая рыбку в сети Дуняша и слышать не хотела о переходе в другую веру, да это и противозаконно. Как бы не быть немцу вскорости выкрестом.

— Вот и осень пришла, — задумчиво вздохнула будущая царица, глядя на золотую березку у окна. — Ну что ж, для первого раза урожай неплох.

— Смеешься? Девяностые вспомни, когда мы с академиками и профессорами этот картофель сажали на участке от института! — усмехнулся Абраша. — Радовались, что выкопали чуть больше, чем посадили. А тут сам-семь как минимум! Если не больше!

— С мешками тоже неплохо вышло, — кивнула Паша. — Помнишь, я этот способ еще в советское время вычитала, в журнале «Наука и жизнь». Правда, там не мешки были, а ящики со съемной опалубкой. Но метод рабочий, подсыпали мы землицы не скупясь, только верхний побег на солнце оставляли. Считай, весь мешок с землицей наполовину клубнями пророс!

— И выкапывать не надо, — развеселился бывший советский интеллигент, не понаслышке знавший, что такое поездка «на картошку».

Будущая царица кивнула и тоже улыбнулась над очередным вязанием.

— Девки-огородницы меня все лето тихим незлым поминали. — Тут она и вовсе хихикнула. — Мол, неймется барышне, удумала себе забаву, голову людям морочить! Зато сейчас пироги с картошкой за обе щеки небось уплетают!

— А с капустной рассадой сколько было возни, — поддакнул Абраша. — Вот уж не думал, что в нынешние времена никто ее на Урале не сажает! Казалось бы, куда уж скрепнее, квашеная капуста! Корыто, сечка, вот это все. Ан гляди-ка, холодно, говорят, не вырастет!

— Повезло еще, что купцы хоть захаживают, было у кого семян прикупить, — согласилась Прасковья. — Не придумали тут еще парников, сколько я билась, стекло нынче больно дорого. Все подоконники в доме горшками заставили, маменька ругалась! Изгадили, говорит, землей да грязью. А теперь радуется — вот она, квашенка, родненькая. Чисто радость для русского человека.

— И необходимая порция витаминов! Слушай, а что за переполох у нас в козовнике?

— Ох… — Паша отложила вязание и пригорюнилась. — Даже и не знаю, что делать с этим. Помнишь мальчонку, что с козами приехал? Так вот, не мальчонка то, а девчонка. И явно не простая. Во-первых, старше, чем мы думали, просто мелкая, субтильная и хорошо умеет притворяться. А во-вторых… грамотная она. И по-русски прекрасно разговаривает, когда не притворяется. С акцентом, конечно, но…

— Та-ак! — Абраша заметно напрягся. — Это что еще за шпионские страсти?

— Да не похоже, что шпионские, — снова вздохнула Прасковья, воскрешая в памяти, как это было.

Маленький козопас, впервые попав на воеводское подворье, ни в чем не проявлял неповиновения. Покорно вымылся, отдал свои лохмотья в стирку и на прожарку. Но все это делал так, что дворня его почти что и не замечала. Так, вроде крутится на скотном дворе басурманыш какой-то… да и пусть крутится. Зато с чудными козами никаких хлопот, вот уж скотницы-то рады!

Уж больно нежные те животины. Воду им подогрей, траву давай не всякую, в грязь не пускай… да еще доить надо тварей бодучих. Оно, конечно, не корова, но рога острые, а характер на редкость вредный.

То, что пастушок со всем этим сам на сам, считай, справлялся, всех устраивало. А что прячется, как мышь по углам, в баню ходит после всех, считай, без пару вовсе, кого это волнует?

Так бы и шло, если бы не новая придумка Василия Петровича, племянника воеводского.

Педальную машинку они с немцем вместе мастерили, больше для забавы дурной. А потом Васятка взял да и натянул ремень на шкив установленного в большом ушате с водой и щелоком дырявого ведра. В то ведро еще несколько пупырчатых деревянных шаров закинули. И посадил бабку Лукерью, старую прачку, те педали крутить!

Смеху было… а треску! А плеску! Вся дворня сбежалась, Лукерья ругалась, но послушно работала лаптями, чай, барин велел. А когда после той забавы из затейливо дырявого ведра вынули людские рубахи, какие после покоса потные да грязные мужики поскидывали в тот ушат, — изумились. Выстирано так чисто, будто новые рубахи-то стали! Даже вечные следы травы и желтые пятна под мышками и те отошли!

Потом они всей дворней, какая на тот час по хозяйству не была занята, таскали педальную машинку к реке, что недалече за забором усадьбы. Поставили ушат с ведром прямо в воду у бережка неглубоко, так, чтоб Лукерья, которая нынче гоняла от своего «тренажера» других желающих, оставалась на суше и снова пыхтела, как заядлый велогонщик.

Вердикт был единогласный: забавка, баловство, а гляди ж ты! Рубахи-то чистые, а руки у прачек целые, щелоком не разъеденные! И в том ведре можно сразу много тряпья стирать, а уж постельное… и это значит что? Правильно, освободившиеся человеко-часы можно приспособить в другом месте к барской пользе!

Как это связано с маскарадом в козовнике? А напрямую! Педальный барабан так понравился дворне, что они начали стираться вдвое чаще. И мыться, соответственно, тоже. Воевода не препятствовал, сам привык быстро к чистому духу в доме, к румяным холопьим мордам, не измазанным ни сажей, ни кашей, к тому, что вшей ему на половицы никто с косм не ронял.

Так и вышло, что пошли однажды девки в баню в час неурочный, а там… визгу было! Пока не разглядели, дурехи, что то не банник в дыму и не кикимора под стрехой, а всего лишь перепуганная девка самого басурманского вида.

Девка та забилась в угол под полати в парной, и никакими силами ее оттуда вытащить не удавалось, ибо мужиков-то звать дворовые красотки постыдились, а сами после пары укусов и царапин трогать бесноватую передумали. И послали за барыней, пущай, мол, разбирается хозяйка, что это за нечистая сила в дому завелась.

— Ну и выяснилось в конце концов, что папа у нее казак, невесть каким ветром занесенный в далекие края, мама то ли китаянка, то ли с Тибета… тут я не очень поняла, — вздохнула Прасковья. — Главное-то в другом. Осиротела она, и дальняя родня продала девчонку в гарем какого-то толстого богатея, а она, не будь дура, переоделась пацаном и сбежала. Подслушала где-то разговор на языке тятеньки да и прибилась к нашим козам, подкупив того мальчишку, что изначально их пас. Шапка мохнатая, рожа чумазая, кто их там разберет? Вот и не разобрали.

— М-да… приключенческий роман, не иначе, — хмыкнул Абраша. — И что делать с ней собираешься?

— Да есть у меня мыслишки… но это потом будет. После твоего отъезда. Сейчас же давай прикинем, что именно ты берешь с собой и какие у нас планы.

— И кого беру, — заметил Абраша.