Глава 39
Боярышня:
— Платки и ажурные накидки упаковали, образцы нового сукна, берестяные грамоты из старого скита… — Прасковья в сотый, наверное, раз перебирала свои записи, чтобы унять волнение.
Казалось бы, что такого? Ну поедут юные боярычи в Москву, не одни же, с охраной, с обозом, с верными людьми. Что может случиться?
А все едино — на душе неспокойно. За то время, что прошло с момента попадания, прежняя жизнь стала казаться такой же прочитанной книгой, как некогда выученные страницы энциклопедии. И та предсмертная игра в прогрессорство казалась все менее реальной, несмотря на то что все помнилось так же ясно и четко, как в первый день.
За прошедшие десять месяцев Прасковья успела привыкнуть не только к новому телу, к новому имени, но и к тому, что ее близкий друг теперь не просто друг, а самый настоящий родной брат.
Она и остальных Лопухиных успела полюбить как отца, мать, сестру… они больше не казались персонажами из учебника, они были живыми и близкими. И их судьбой страшно стало рисковать.
Но и выхода иного не было. Раз уж так вышло, что глупое предсмертное желание больной старухи исполнилось с такой дотошной точностью, — это не просто так. Как здесь говорят, на все воля Божья. Почему бы и не так? Ей ли, врачу с многолетним стажем, не знать, что случаются в жизни вещи, которые иначе как чудом не объяснить?
Только этих чудес надо быть достойным. Идти вперед и делать дело. Как, собственно, и всю свою прошлую жизнь.
И верить, что Авраам справится в Москве. Он готов, он сильный и умный. А ее дело женское. Сидеть здесь, заниматься хозяйством, готовить прочные тылы для последующего рывка. Ждать вестей от мужчин…
Вот, кстати, насчет вестей. Еще будучи в старом теле в двадцать первом веке, озаботилась она проблемой связи. Думала про радио, но полезла узнавать подробности и приуныла. Даже простейший искровой передатчик пока не пробьет дальше чем на несколько километров, и это при условии, что медную проволоку-антенну обмотают вокруг здоровенного дерева.
Телеграф? Пока в России нет своей меди в достаточном количестве, из чего тянуть километры проводов? А как их изолировать без каучука? Точнее, без вулканизированной резины и прочих пластиков?
Нет, это слишком сложно. Это дело будущего, если до него получится дожить. А пока хоть нормальную голубиную почту развить бы! Этих птичек и сейчас используют для доставки посланий, но разрозненно, каждый сам себе почтарь. А нужна единая служба, голубятни в каждом населенном пункте, выдрессированные птичьи выводки, единая система скорописи и шифровки… Короче говоря, пока она всего лишь Прасковья Лопухина, тоже не разлетаешься далеко. Но! Собственно лопухинскую службу почтарей отчего бы и не продвинуть? Тятенька вон согласился, что весточки из Москвы чем скорее долетят, тем полезнее.
А стало быть, в дорогу братьям нужно особо собрать все, что для голубятен по пути понадобится. Будут ехать и в каждом городке по дороге оставлять пару холопов с деньгами и заданием. Раньше чем через полгода эта система вряд ли заработает, но хоть так.
На это затратное дело Пашенька без сожаления пустила все, что удалось скопить за время попадания. Самоварные и ламповые денежки, конечно, в родовую казну шли, но и помимо этого нашлось где подзаработать. А еще ни сам воевода, ни жена его на игрушки, приданое, да другие какие забавы доченькины не скупились.
Вот Прасковья и сходила ввечеру к тятеньке с маменькой, испросила разрешения все серебро, что в сундуке приданом скопилось, братьям отдать на голубиную почту — мол, изболится же душенька за родненьких, ежели весточек долго не получит!
Воевода только крякнул, задумался. Устинья Богдановна взялась было причитать, мол, девичья казна — святое, не идти же потом доченьке замуж голодранкой, как последней!
Но Паша бодро выкрутилась, заявив, что она еще маленькая, при тятеньке с маменькой не пропадет, успеет еще приданое накопить такое, что вся Москва обзавидуется. А пока что голубиная почта важнее. И для родственных дел, и тятеньке для дел государственных. Она уже велела среди дворни-то особо разумных парней сыскать, каждому пару среди сенных девок подобрать подходящую, чтоб, значит, не блудил без пригляду на новом месте, о семье и деле думал. А голубков-то на месте купить можно, как с подворьем каждый такой «станционный смотритель» определится. Дорого платить нужды нет, с краешку, сбоку слободы избенку подешевле на первое время — вот и голубятня лопухинская. Как наладится — за мзду малую можно и купцам подсобить, будет смотрителю на прокорм копеечка. А Лопухиным, опять же, новости…
Вот тут тятенька задумался еще круче, а потом стукнул кулаком по столу: быть посему! И нечего приданое девичье разорять, на такое дело и в воеводской мошне деньга найдется!
Голубиная почта так-то была здешнему люду не в новинку, но игрушка была дорогая, редкая. Основные вести шли долго, с оказией. Централизованной почты пока никто не придумал.
Вот так и вышло, что, когда встал санный путь в середине ноября, обоз получился больше и длиннее задуманного. В каких городках да селах голубятни ставить — это воевода решал сам, Прасковья с Абрашей в дело сие не совались, взрослым и местным виднее. Но трое саней скарба, двадцать холопов-молодцев, сколько-нибудь умеющих с голубями и толковых в делах, да двадцать же свежевенчанных их жен при них отправились в путь.
— Ох, Абраша, — Паша в последний раз обняла брата, — а вымахал-то за лето! Наклонись, оглобля, лоб-то перекрещу! Осторожнее там! И пиши при первой же оказии! Насчет молока не забудь…
Это они с братцем вспомнили детскую сказку пионерских времен про революционного Ленина, чернильницу из хлебного мякиша и письма молоком. И то, не все новости можно нынче открытым текстом писать. Вот и договорились.
— Ну, развела сырость, — хмыкнул Васька, выдергивая младшего из сестричкиных рук и сам обнимая Прасковью. — Не пропадем, чай, не дурни какие! Хватит причитать!
— Вот я тебя, стервец! — шутливо замахнулась Паша, но тут же сама обняла старшенького, перекрестила его: — Бог с тобой, Васенька. Я молиться стану!
— Твоими молитвами, сестричка, — засмущался подросток, вырываясь. — Глядишь, дорожка скатертью ляжет. Пошли уже, вон дяденька кличет!
Полчаса спустя последние сани вильнули полозьями в конце улицы, и ворота воеводской усадьбы, распахнутые настежь, со скрипом закрылись. Москва будущего стала на шажок ближе.